О нападках Взорова на уранополитов и о других его заблуждениях

В комментарии канала прислали ссылку и попросили дать отзыв на статью Максима Взорова, последователя модерниста Владимира Переслегина.

1. О взгляде Взорова на “главный принцип” уранополитизма. Об обвинениях Взоровым уранополитов в связи с его представлениями об их позиции в отношении культуры и науки

1.1. Разбор представлений Взорова о позиции уранополитов в отношении культуры и науки

1. В начале своей статьи Взоров говорит:

“Объединяет “сысоевцев” идеология т.н. “уранополитизма”, главный принцип которой – необходимость “возвыситься над культурой, политикой и историей” во имя “чистого”, “незамутнённого” святоотеческого православного христианства. Это возвышение, отрицание культуры, политики и истории, выдаётся за высшее достижение духа и, якобы, приобщает человека “небесному гражданству”, которое, парадоксальным образом, даёт ему право судить свысока и авторитетно обо всех земных вещах.”

Никаких ссылок или цитат своих оппонентов в отношении вменяемых им воззрений Взоров не приводит. Известны ли ему какие-либо их тексты на эту тему? Что означает необходимость “возвыситься над […] историей”? В следующем предложении Взоров уже приписывает уранополитам отрицание и культуры, и политики, и истории. Что бы могло значить “отрицание […] истории”? Чем плохо возвышение христианина над культурой и почему далее говорится об ее отрицании? По мнению Взорова культура должна быть выше христианина или наравне с ним?

Вот как сам о. Даниил Сысоев определял, что такое уранополитизм:

“Уранополитизм – это (от греч. Uranos – небо, polis – город) учение, утверждающее главенство Божественных законов над земными, примат любви к небесному Отцу и Его небесному Царству над всеми естественными и греховными стремлениями человека. Уранополитизм утверждает, что главным родством является родство не по крови или стране происхождения, а родство во Христе. Уранополитизм утверждает, что христиане не имеют здесь вечного гражданства, но ищут будущего Царства Бога, и потому не могут ничему на Земле отдавать своего сердца. Уранополитизм утверждает, что в смертном мире христиане – странники и пришельцы, а их родина на небе.”

Что из этого Взоров квалифицирует как:

“отрицание культуры, политики и истории, выдаётся за высшее достижение духа”?

Предлагаю Максиму или привести тексты уранополитов (в достаточном количестве или соответствующего авторитета, ведь речь у него идет о воззрениях целой группы людей), из которых он сделал этот указанный им вывод, или признать, что позиция уранополитов не была им должным образом изучена.

Надеюсь, Взоров не станет брать пример с Владимира Переслегина, который уже опустился до прямой лжи на уранополитов:

"На что же опирается наглость этих духовных шантажистов - уранополитов? Только на страх перед ними в Церкви. Так как они присвоили себе неформальную святость, то их осуждения боятся обычные верующие, не могущие себе представить, чтобы человек говорил о себе, что он - гражданин Неба - и не являлся бы им. [...] Их боятся только потому, что они сами себя записали в святые и по себе судят Церковь. Они разделяют все заблуждения модернистов: от парижского "богословия иконы" до сергианства."

В отношении же обсуждаемых им вопросов предлагаю Максиму поразмыслить над этими словами свт. Григория Богослова:

“Ибо для меня всего кажется лучше, замкнув как бы чувства, отрешившись от плоти и мира, без крайней нужды не касаясь ни до чего человеческого, беседуя с самим собой и с Богом, жить превыше видимого, всегда носить в себе божественные образы, чистые, не смешанные с дольними и обманчивыми впечатлениями, быть и непрестанно делаться как бы неомраченным зеркалом Бога и божественного, приобретать ко свету свет – к менее ясному лучезарнейший; пока не взойдем к Источнику тамошних озарений и не достигнем блаженного конца, когда действительность сделает ненужными зеркала.” (Слово 20)

“У обоих нас одно было упражнение – добродетель, и одно усилие – до отшествия отсюда, отрешаясь от здешнего, жить для будущих надежд. К этой цели направляли мы всю жизнь и деятельность, и заповедью к тому руководимые, и поощрявшие друг друга к добродетели.” (Слово 43)

Так что требование поставить небесное выше земного, христианство – выше культуры, является следствием святоотеческого понимания христианства.

Вот пример святоотеческого отношения к месту культуры в деле спасения человека:

“Так называемая культура нисколько не способствует сама по себе преуспеянию в духовной жизни, которая началась на земле с явлением Христовым, так как слишком различны по существу своему христианское духовное ведение и мудрость века сего. «Два рода ученых и мудрых людей, – говорит святитель Тихон Задонский. – Едины учатся в школах от книг, и множайшии от них суть безумнейшии паче простых и безграмотных, яко и алфавита христианскаго не знают. Ум острят, слова исправляют и красят, но сердца своего исправити не хотят. Другие учатся в молитве со смирением и усердием и просвещаются от Духа Святаго и суть мудрейшие паче философов века сего, суть благочестивии, святии и Богу любезнии. Сии хотя алфавита не знают, но добро все разумеют, просто, грубо говорят, но красно и благоприятно живут».” (Свщмч. Фаддей (Успенский). Проповеди, 56. Слово в Неделю 4-ю Великого поста)

Такое ли возвышение над культурой теперь ставится в вину уранополитам или какое-то другое?

2. Об отношении уранополитов к науке Взоров пишет:

“последователи о. Сысоева часто воюют с «официальной наукой» в целом”

Кроме обсуждающегося далее вопроса о времени написания “Слова о полку Игореве” какие еще случаи (“часто”) Взоров считает предосудительной войной “с «официальной наукой» в целом”? В статье мне не удалось обнаружить никаких других примеров.

Что же до самой мирской (“официальной”) науки, то такая научность не тождественна истинности уже хотя бы потому, что представления о том, что научно, а что – нет, со временем меняются (даже в такой науке как математика – о том, что является доказательством). А раз так, то в общем случае отвержение каких-либо признанных в мирской науке положений не является чем-то предосудительным.

Указанная выше причина не является, конечно, единственной: очень многое в современной мирской науке противоречит Божественному Откровению.

Предлагаю Максиму ответить: считает ли он заблуждением и отвергает ли такие общепризнанные в “официальной науке” положения как т. н. там “теория эволюции” и представление о миллиардах лет существования видимого мира? Считает ли Максим отвержение этих лжеучений войной “с «официальной наукой»”?

Чтобы от прочтения размышлений Взорова у читателя не сложилось какого-то карикатурного представления об уранополитах, рассмотрим теперь, какое отношение к мирской науке было у о. Даниила Сысоева:

“святоотеческий подход к внешней учености, блестяще сформулированный свят. Григорием Паламой: "Во внешней мудрости надо ещё сначала убить змия, то есть уничтожить приходящую от неё надменность; потом надо отсечь и отбросить как безусловное и крайнее зло главу и хвост змия, то есть явно ложное мнение об уме, Боге и первоначалах и басни о творении; а среднюю часть, то есть рассуждения о природе, ты должен при помощи испытующей и созерцательной способности души отделить от вредных умствований, как изготовители лечебных снадобий огнём и водой очищают змеиную плоть, вываривая её... - От змей нам тоже есть польза, но только надо убить их, рассечь, приготовить из них снадобье и тогда уж применять с разумом против их собственных укусов"” (Кто как Бог? Или сколько длился день творения)

Итак, это ли учение свт. Григория Паламы Взоров теперь называет войной “с «официальной наукой»” или что-то другое?

Приведу и другой пример плачевного состояния одной из гуманитарных наук на постсоветском пространстве от (вероятно, известного аспиранту МГУ Взорову) математика и лингвиста В. А. Успенского, сыгравшего значительную роль в формировании подхода к лингвистическому образованию в МГУ:

"В математике школьник может быть прав, а академик не прав. В гуманитарной сфере все иначе. Скажем, кто на кого влиял — Пушкин на Баратынского или Баратынский на Пушкина? Допустим, я считаю, что Пушкин, а академик от филологии — что Баратынский, и раз он академик, то он будет прав, а раз он прав, то так оно и есть."

Почему бы и не восстать против науки с такой методологией?

Более того, сам описанный здесь подход Взорова к обсуждению воззрений своих оппонентов напомнил мне другие слова уже ученика Успенского математика А. Х. Шеня в отношении определенной проблемы в гуманитарной науке:

"У него [В. А. Успенского] была идея занятий математикой при создании ОСИПЛа и ОТИПЛа [это там, где в МГУ учили лингвистике], и многие студенты вспоминали об этом с ненавистью, потому что не понимали, зачем им это нужно. Но Успенский говорил, что это очень важно, что это тренировка и приучение людей к структурному мышлению. Что гуманитарии должны четко понимать три вещи: имеет ли смысл высказывание, истинно ли оно и поняли ли они его. Он объяснял это так: если в гуманитарных науках делают какое-нибудь высказывание — например, что это произведение относится к романтизму, — то заранее считается очевидным, что это высказывание имеет смысл, а вопрос о том, что, собственно, имеется в виду, задавать неприлично. В то время как в естественных науках и математике — особенно если вводится новое слово — автор обязан определить, что он имеет в виду, а если он делает утверждение, то он обязан доказать это утверждение, а не просто публиковать его в ожидании, что другие начнут с ним спорить."

Я, конечно, не утверждаю, что все тексты должны писаться в таком стиле, как пишутся математические статьи, однако это не означает, что необходимой строгостью рассуждений можно пренебрегать. В контексте последней цитаты показательно, что тексты о. Даниила куда строже, чем нападки Взорова: о. Даниил поясняет, что он понимает под уранополитизмом (см. цитату выше), а также что именно он критикует под именем патриотизма. По тексту же Взорова, пожалуй, даже невозможно понять, является ли обозначаемое у него терминами “культура” и “Культура” (разница в строчной и прописной буквах) одним и тем же или нет.

1.2. Заблуждение Взорова о понимании Отцов

1. В качестве иллюстрации к приведенным выше словам Шеня рассмотрим цитату из статьи Взорова о культуре:

“помимо текстов Свв. Отцов, которые, однако, являются тоже частью Культуры и вне ее немыслимы и нечитаемы”

Едва ли это представление можно совместить с приведенными выше словами свщмч. Фаддея о месте культуры в духовной жизни. Может быть, под культурой (да еще и с большой буквы) тут имеется в виду что-то другое? Но что? И откуда Взоров это взял? С чего бы текстам Отцов быть частью этой культуры и кто учил, что “вне ее” они “немыслимы и нечитаемы”?

Нечитаемы ли тексты свт. Игнатия (Брянчанинова) вне мирской культуры XIX в.? Имеется ли ввиду, что для их понимания необходимо основательно эту культуру изучить? Ниже в данном разделе позиция самого свт. Игнатия по этому поводу будет рассмотрена подробнее.

Или, может быть, Взоров считает, что для понимания православного учения византийских Отцов необходимо было бы ознакомиться с языческой “культурой”? Вот как свт. Иоанн Златоуст оценивает отсутствие знакомства с целыми пластами этой “культуры”:

“С того времени, как явился он и с ним прочие рыбари, с того времени учение Платона и Пифагора, которое прежде почиталось господствующим, умолкло, так что многие даже и по имени их не знают, хотя Платон, как говорят, и с царями беседовал, по их приглашению, имел много единомышленников, и плавал в Сицилию. А Пифагор, по прибытии в великую Элладу, показал здесь много разных родов чародейства. Ведь разговаривать с волами (говорят, что он и это делал) было не что иное, как дело волшебства. И это в особенности очевидно из того, что, беседуя, таким образом, с неразумными, он не только не приносил никакой пользы человечеству, но еще весьма много вредил ему.” (Беседы на Евангелие от Иоанна, 2)

Взоров пишет, что Отцы “сами писали на языке Гомера и Платона”, но, как видим, свт. Иоанн Златоуст ничуть не переживает, что к его времени благодаря распространению христианства многие уже даже и не знают, кто такой Платон, и не призывает быть ему благодарным, как это делает Взоров в отношении Пушкина.

В другом месте свт. Иоанн Златоуст говорит против Платона так:

“Где ныне Платон? Где Пифагор? Где толпа стоиков? Первый, при всем том, что пользовался великим уважением, до такой степени был унижен, что был даже продан и ни у одного государя не мог привести в исполнение ни одного из своих желаний. Другой, предав своих учеников, жалким образом кончил жизнь. И цинические пошлости исчезли как сон и тень. И это несмотря на то, что с ними никогда ничего такого не случалось, что было с апостолами. Напротив, они прославляемы были за мирское любомудрие, и афиняне, например, всенародно читали письма Платоновы, присланные от Диона. Они все время проводили в покое и владели не малым достатком. […] один из философов написал завещание и оставил после себя немалое наследство; другой ходил по ученикам своим, как по мосту; а о Диогене Синопском говорят, что он всенародно делал бесчинства на торжище. Вот славные дела их! Но у апостолов нет ничего такого; а напротив, постоянное целомудрие, полнейшая пристойность, притом брань с целой вселенной за истину и благочестие, ежедневное подвергание смерти, и затем – блистательные победы.” (Беседы на Евангелие от Матфея, 33)

А свт. Григорий Богослов предлагает своему оппоненту лучше заняться вот такой критикой деятелей языческой “культуры”:

“У тебя нет другого занятия? Языку твоему обязательно должно господствовать? Ты не можешь остановить болезней рождения и не разродиться словом? Но много есть для тебя других обильных предметов. На них обрати с пользой недуг этот. Рази пифагорово молчание, орфеевы бобы и эту надутую поговорку новых времен: «сам сказал!» Рази платоновы идеи, переселения и круговороты наших душ, воспоминание и вовсе не прекрасную любовь к душе ради прекрасного тела; рази эпикурово безбожие, его атомы и чуждое любомудрию удовольствие; рази аристотелево немногообъемлющее провидение, в одной искусственности состоящую самостоятельность вещей, смертные суждения о душе и человеческий взгляд на высшие учения; рази надменность стоиков, ненасытность и шутовство циников.” (Слово 27)

Взоров же пеняет уранополитам по поводу Пушкина:

“им нужно именно разрушить памятник, плюнуть в колодец, из которого они сами же черпают воду.”

Как же тогда Максим охарактеризует слова свт. Григория и свт. Иоанна о Платоне, коль скоро, по его мнению, Отцы “сами писали на языке Гомера и Платона”? Взоров считает, что они плевали в колодец, из которого сами и черпали воду?

Далее Взоров говорит:

“это вызывает у живого и культурного русского человека не просто раздражение, а чувство отторжения и сильнейшей неприязни.”

Но мало ли у кого что вызывает раздражение и неприязнь? Интересно должно быть реальное положение дел, а не мнение неких людей.

2. В другом посте на своем канале Взоров более ясно излагает свое заблуждение о понимании Отцов:

“Я высказывал лишь то, что, не поняв и не научившись читать классическую литературу хотя бы на уровне добротной средней школы […] невозможно читать Святых отцов и что-то в них понять ровно потому, что для того, чтобы их читать и понимать, нужно быть классически образованными и культурными людьми”

Даже если Взоров ведет здесь речь в т. ч. о знании древних языков или понимании деталей риторического стиля, то его слова касаются не только этого, но и понимания учения Отцов, скажем так, по существу, ведь он говорит: “невозможно читать Святых отцов и что-то в них понять”. Далее в разделе будет обсуждаться вопрос об этом последнем виде понимания.

a. Рассмотрим слова свт. Игнатия (Брянчанинова):

“Еще в начале нынешнего столетия вступало в монастыри много девственников, много лиц, незнавших вкуса в вине, не принимавших никакого участия в мирских увеселениях, нечитавших никаких светских книг, образованных обильным чтением Священного Писания и писаний Отеческих, стяжавших навык к неупустительному посещению церкви Божией, преисполненных и прочими благочестивыми навыками. Они приносили в монастырь нравственность цельную, неколеблемую порочными навыками; они приносили в монастырь неиспорченное злоупотреблением здоровье, способное к перенесению подвигов, трудов, лишений. Строгое благочестие мира воспитывало и приготовляло строгих и сильных монахов по душе и телу.” (Аскетические опыты, 50)

Такие люди, “никаких светских книг” не читавшие, не могли “быть классически образованными” в указанный период времени в Российской империи.

При этом об уже вступивших в монастырь новоначальных иноках святитель говорит:

“Книг светских, тем более вредных для нравственности, отнюдь не читать, даже не иметь в келии. […] Лучшим украшением иноческой келии служит избранная библиотека, которая должна состоять из Священного Писания и писаний отеческих о монашеской жизни. "Необходимо иметь христианские книги, - сказал святой Епифаний Кипрский, - одно воззрение на эти книги отвращает от греха и поощряет к добродетели"” (Приношение современному монашеству. Правила наружного поведения для новоначальных иноков, 32, 33)

Отсюда видно, что свт. Игнатий не считал, что “быть классически образованными и культурными людьми” необходимо для понимания Отцов.

b. В одном из своих писем свт. Василий Великий говорит так:

“Много времени потратил я на суету и всю почти юность свою потерял в суетном труде, с каким упражнялся в том, чтобы уразуметь уроки мудрости, обращенной Богом в юродство: когда же, наконец, как бы восстав от глубокого сна, обратил взор к чудному свету истины Евангельской и увидел бесполезность мудрости князей века сего престающих (1 Кор. 2, 6), тогда, пролив много слез о жалкой жизни своей, пожелал я, чтобы дано мне было руководство к церковному изучению догматов благочестия.” (Письма 215 (223). Против Евстафия Севастийского)

Разумеется, писавший так святитель не считал, что для понимания прежде живших Отцов ему нужно было стать классически образованным и культурным человеком.

с. Преп. Петр Дамаскин писал, что чтение Отцов является элементом одного из видов телесного делания:

“Но хорошо и с терпением, исполняя семь видов телесного делания, пусть восходит как по лестнице, раз навсегда соблюдая эти семь, и, идя к нравственному деланию, чрез которое верующему даются благодатию Божиею духовные ведения, как говорит Господь (Марк. 9, 23; Иоан. 1, 18; гл. 7, 38). […] И просто: сохраняя все правые догматы от твердой веры и слуха, – должно начинать делание по порядку, как науки в училищах; и таким образом старательно на самом деле обучать себя семи прежде упомянутым деланиям, которые суть: […] Шестое – чтение слов и жизнеописаний отцов; без всякого внимания к чуждым или каким-либо другим, особенно же еретическим, учениям, чтобы читающий мог уразуметь, из Божественных Писаний и из рассуждений отцов, как побеждать страсти и приобретать добродетели, и чтобы ум его наполнился словами Духа Святаго и забыл прежние неприличные слова и разумения, которые он слышал, будучи вне келлии, и чтобы чрез многое упражнение в молитве и чтении пришел в благие мысли: ибо молитве помогает чтение в безмолвии, и чтению – чистая молитва, когда кто неленостно читает или поет” (Краткое изложение священного трезвения)

“читать классическую литературу хотя бы на уровне добротной средней школы” и “быть классически образованными и культурными людьми”, разумеется, не нужно, чтобы проходить указанное телесное делание. Этот вывод согласуется и с другими словами самого преп. Петра:

“духовное ведение есть дарование, искусство же в слове есть учение человеческое, как и другие науки мира сего и не помогают в спасении души, как то очевидно на еллинах.” (Краткое изложение священного трезвения. О рассуждении)

О святоотеческом подходе к внешней учености см. выше в словах о. Даниила со ссылкой на свт. Григория Паламу.

1.3. Позиция о. Даниила Сысоева о культуре и “политике”

Рассмотрим теперь что о культуре и “политике” писал о. Даниил:

“Напомню простые и очень забытые вещи. - Православное христианство - это не элемент культуры, а Благая Весть Творца погибающему миру, Весть о спасении от греха, проклятия и вечной смерти. И эта абсолютно Новая Весть порождает вокруг себя новую культуру. Но не для создания культуры Господь умер на Кресте, а для спасения людей.”

“Та ситуация, когда Церковь укрепляется и люди начинают творить волю Божию - это благо, а там, где Церковь теряет свое влияние, а грех объявляется нормой и расширяет свое влияние - это безусловное зло. Все остальное, например сохранение самобытной национальной культуры, границы, какая династия и или какой правитель управляет - вещи вовсе безразличные без связи с этим главным критерием. Может быть такая ситуация, что результате усиления государства ослабляется Церковь. - Это безусловное зло. Бывает, что Церковь усиливается при ослаблении народа или государства - это безусловное благо. Точно также бывает и одновременное усиление государства и Церкви, как было при св. Константине и св. Юстиниане. И это очень хорошо!”

“Да, события здесь происходящие, важны для небесных граждан, но только с той точки зрения как они могут повлиять на вечную участь странников. Будет то или иное государство, сохраниться или нет та или иная национальная культура - вещи, не имеющие самостоятельной ценности.”

В отличие от позиции Взорова, сказанное о. Даниилом хорошо согласуется с текстом свщмч. Фаддея. А рассуждения о. Даниила о государстве соответствуют словам преп. Амвросия Оптинского:

“Что же касается до государств человеческих, то они нисколько не относятся ни к иерархии небесной, ни даже к земной, потому что Единая Истинная Церковь не ограничивается никаким государством, а существует по всей вселенной, имея членами своими истинно верующих и истинно благочестивых христиан. Для Бога все равно, в каком бы человек государстве ни жил, только был бы истинно верующий и благочестивый христианин. Един благоугождаяй Богу паче тысящ нечестивых – как говорит святой Златоуст. Правда и неоспоримо, что не только Богу приятно, но и всем благочестивым, если целое государство будет процветать благочестием и истинными понятиями о вере. Но что же делать, когда пришло такое время, что многие заботятся о суетном, оставляя единое на потребу?”

2. О Пушкине

2.1. Общие сведения о позициях

Взоров утверждает, что уранополиты “ненавидят Пушкина за «язычество» и безнравственность” и воюют, чтобы его “«отменить»”. Сложно сказать за всех уранополитов. Я бы обозначил тезисы нынешних оппонентов Взорова, в связи с которыми появилась эта обсуждаемая его статья, так:

1. Пушкин не был православным поэтом.

2. Для христианина (в т. ч. русскоязычного) нет необходимости знакомиться с творчеством Пушкина.

2.2. Заблуждение Взорова о роли Пушкина в целом

В связи с п. 2 посмотрим как Пушкина воспринимает Взоров:

“В день рождения Пушкина я могу сказать и говорю себе только одно: любить, знать, ценить, понимать поэта — это и есть быть русским всегда: и в дни славы, и в дни смятения, что бы ни случилось.

Верно и обратное: не знать, не читать и не понимать и не ценить его, особенно сегодня, — не быть русским, а значит, жить по инерции, жить своими фантазиями, не понимая, что происходит вокруг. Вот так. Ни больше и ни меньше. Кому надо, тот поймет.”

“Пушкин — свеча во мраке. Его жизнелюбие, мудрость, юность, свежесть, юмор, красота, простота души — и то, как все эти его свойства отражаются в его произведениях, преимущественно, конечно, поздних, написанных после ссылки в Михайловское, — это пример и вдохновение современному русскому человеку.

Рядом с вечно юным, мудрым и смелым Пушкиным и сам становишься бодрее и смелее, даже с оттенком весёлости. И именно поэтому его так ненавидят враги России, поэтому с ним, давно почившим, воюют, как с живым.”

Едва ли возможно не выступить против такого вот культурного угара.

Ср. со словами прав. Иоанна Кронштадтского:

“Внушить ученикам, что они не могут работать двум господам: Иисусу Христу Богу и Пушкину, Белинскому и пр. Премудрость мира сего буйство есть у Бога: то, чем восхищаетесь в творениях светских писателей, есть безумие и нечистота и гордыня мира сего пред Богом, [великим] Творцом, Господом и Судиею, и за всякое слово праздное Господь потребует отчета на Страшном Суде от ваших хваленых светских писателей. Да и в науках самых светских есть много лишнего, например, при изучении латинского языка вам читают языческих авторов, а не христианских писателей. Это язычество, а не христианство. Блаженный Иероним Стридонский за пристрастие к цицероновским сочинениям был жестоко наказан Богом во сне. Я должен вам внушить, какое должны вы сделать употребление из других наук, какой цели достигать чрез изучение их, какие материалы брать из них, какими примерами для науки руководствоваться. Ваши головы бывают нередко наполнены сором. Надо его выбросить и вместо его вложить ценный, полезный [...].” (Дневник. Том 9. Декабрь 1865 г.)

“Баснописцы и светские писатели вообще, в особенности талантливейшие, как Пушкин и другие, как боги какие уважаются, пред ними благоговеют – а Евангелие Господа Иисуса Христа пренебрегается, богослужение пренебрегается, а театр усердно посещается, потому что он возбуждает, питает и поддерживает страсти человеческие, льстит похотям людским. Где же у нас христианство? Я не вижу его, я вижу только язычество. Тому, чему учит Крылов, учили и языческие баснописцы Федр и Эзоп, учили многие философы и ораторы. Так верно пророчество Апостола, который говорит, что настанет время, когда люди-христиане от истины отвратят слух и обратятся к басням [2 Тим. 4, 4] и по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху [2 Тим. 4, 3].” (Дневник. Том 16. Август 1871 г.)

На своем канале Взоров выложил одну из басен Крылова и в комментариях на слова другого участника заявил:

“Да, это наш Крылов) […] его проходят в начальной школе.”

Ср. у свт. Игнатия (Брянчанинова):

"И ныне отчего бы христианским воспитателям не украсить памяти невинного дитяти Евангелием, чем засорять ее изучением Езоповых басней и прочих ничтожностей?" (Аскетические опыты. О чтении Евангелия)

Примечательны и следующие слова прав. Иоанна Кронштадтского:

“Никакие светские, самые умные и прославленные писатели, никакие философы и естествоиспытатели, древние и новые, никакие законоведы и учителя, никакие витии, никакие прославленные поэты не могут в своем слове дать христианину того, что есть едино на потребу душам, что самое нужное, жизненное для человека, – что истинно просвещает душу, очищает ум и сердце, решит грехи ее, укрепляет и истинно радует, – не могут дать благодати Божией и душевного спасения. Ибо все они мудрствуют и пишут только о земном и преходящем, а поэты мечтают в своих стихах и поэмах больше всего только о земной любви или о земных героях, о земных радостях или печалях. Многие их читатели и почитатели до того увлеклись их мечтами, что совершенно забыли св. Евангелие, – это единое на потребу душам бессмертным, эту книгу книг, эту верховную, вечную премудрость, – и знать его не хотят, и пренебрегают учительством церковным. Нет ни у кого из этих писателей глаголов жизни вечной, ничего истинно полезного для души христианской, исключая некоторых блесток, нескольких слов о Боге и Его делах.” (Слово, сказанное в день памяти св. всехвального апостола Андрея Первозванного, ноября 30)

Для примера сравним и как говорит сам Владимир Переслегин о чтении “Евгения Онегина”:

“Не знать содержание, но понимать воздействие. А это можно узнать только по себе. Для этого надо для начала ограничить круг памятников минимумом, так как на понимание даже одного из них требуются годы и годы. […] В этом и состоит образование: знать умом. Оно достигается пониманием изнутри, а на это уходят десятилетия. И это касается не одних только специалистов, а любого зрелого и воспитанного человека. Именно поэтому люди перечитывают Евгения Онегина всю жизнь. Начитанность и насмотренность не помогут понять, ни почему Пушкин легко расстался с Онегиным”

А вот как оценивает это сочинение свт. Игнатий (Брянчанинов):

"В Онегине Пушкина и Печорине Лермонтова изображен эгоист, современный каждому из двух поэтов. Взглянувшие в это зеркало, узнавшие в нем себя ощутили ли угрызение совести? Заронилась ли в их душу, как благословенное семя, мысль исправиться? сомнительно. Весело было автору Печорина, как он сам говорит, рисовать современного человека: почему же и современному человеку не весело увидеть себя нарисованным? почему современному человеку не дополнить в себе, по рисунку художника, того, чего недоставало. Самолюбие любуется собой, радуется своим успехам. Когда оно овладеет человеком, – начинает быстро стремиться к совершенству, и стремится к нему, доколе из человека не выработает демона. Разумеется: прочитали Онегина, особенно Печорина, многие молодые люди пред вступлением в свет, или только что вступив в него, прочитали со всем жаром, со всею восприимчивостию юности: этим чтением произведено ли в них отвращение от эгоизма? сомнительно, сомнительно! не такова судьба природы человеческой, и не испорченной еще опытами жизни. Должно быть, большая часть юных читателей заразилась ядом эгоизма! во многих непременно блеснула мысль: "Вот, верный способ успевать в свете!" – и – вперед! по следам Григория Александровича. Мы не долго задумываемся, особенно в лета молодости, при решении судьбы своей" (Предисловие к повести "Иосиф")

Думаю, ясно, что свт. Игнатий не счел бы нужным для кого бы то ни было перечитывать “Евгения Онегина” всю жизнь.

Скорее всего о пагубном влиянии сочинений Пушкина говорил в 1840 г. преп. Макарий Алтайский:

“Всему свету известно, что великое наказание и великое избавление, которое Господь послал людям своим, и, как один отечественный писатель выразился, людям 12 года, сия животворящая сила креста возбудила и в Царе и в народе благоговение пред Вседержителем […] но шум браней утих, и гром побед умолк […] Мы успокоились, мы воздремали на лаврах, и под песнями очаровательнаго стихотворца погрузились в сон, и наши юноши, в бреду усыпления и безпечности, наизусть произносили стихи певца, слова часто гнилыя, но для ветхаго человека чрезвычайно сладостныя; как прилично было бы утверждать в памяти изречения Духа Святаго. О, горе! Мы стали тылом к истине, а лицем ко всякой лжи; мы отвратились от Святых Евангелистов, Апостолов и Пророков и обратились к духам обольстителям, которые приятностями порабощеннаго суете слова народнаго у многих испортили вкус, так что многие не хотели уже и не могли наслаждаться словом Божиим, и все они, от малаго до великаго, преклонили колена удивления очаровательному гению мира. О, горе!”

Преп. Макарий не называет здесь имени Пушкина, но подразумевается скорее всего он. Словами “очаровательный певец” Пушкина называет в стихотворении “Пиры” Е. А. Боратынский в 1821 г. и, хотя к 1826 г. Боратынский уже удалил эту строку из стихотворения, но некоторую известность с ней оно уже получило: в 1821 г. Н. И. Гнедич читал его в собрании для посетителей “Вольного общества любителей российской словесности”, в этом же году оно было издано двумя журналами. П. И. Шаликов называл Пушкина “очаровательным поэтом” в статье 1825 г. Кроме этого, трудно указать, какой бы еще поэт кроме Пушкина после 1812 г. мог быть столь известен, чтобы подпасть под приведенное в тексте преп. Макария описание.

Показателен и отзыв о Пушкине свт. Филарета Черниговского:

“не на многих из светских писателей приходится с утешением обращать внимание при обзоре духовной литературы. Иначе посмотришь, посмотришь на иных, да и отходишь с грустию. На одном испытании, в светском учебном заведении, предложен был вопрос: чего не доставало в Пушкине? Ответ немедленный был такой: „религии“. Печальный ответ: но таков ответ юной, свежей души. По убеждению сочинителя для духовнаго сочинения требуется не то только, чтобы оно разсуждало о Боге, но чтобы разсуждало по Божиему указу, а не по своему.”

“Критика его [Надеждина] современным произведениям была резка, но основательна, и потому полезна была для многих. Она показывала, что в Пушкине и его подражателях, которыми увлекалась молодежь, нет самого важного—уважения к вере, и произведения их, блистая мишурою формы, пусты, а иногда и гнилы по содержанию. […] Еще более [Полевого] досталось [от Надеждина] современным поэтам. Им очень тяжело было читать, что в их произведениях нет ни идеи, ни характеров, ни правдоподобия. Это была точная правда; но ей не хотели верить поэты, да и мало понимали ее критики с их представителем Полевым. Только 25 лет спустя стали понимать критику Надеждина и журнальные бойцы.”

2.3. Заблуждение Взорова о русской идентичности

Взоров пишет:

“не быть русским, а значит, жить по инерции, жить своими фантазиями, не понимая, что происходит вокруг.”

Сравним отношение к своей “этнической” принадлежности у святых:

“Ибо я знаю и латинский язык; однако не скажу, что я латинянин, потому что не мыслю так, как мыслят латиняне, говорю же о том, в чем мы с ними различаемся; и, с другой стороны, будучи эллином по речи, я никогда не сказал бы, что я эллин, потому что не мыслю так, как некогда мыслили эллины; но более всего желаю именоваться по собственному моему исповеданию. И если бы кто спросил меня, кто я, отвечу, что я христианин” (Свт. Геннадий Схоларий. Диалог против иудеев)

“У других бывают иные прозвания, или отцовские, или свои по роду собственного звания и занятия, но у нас одно великое дело и имя – быть и именоваться христианами.” (Свт. Григорий Богослов. Слово 43)

“У древних также было в обычае давать имена по обстоятельствам, как и Илия сделал. И это было не без цели, а для того, чтобы самое наименование людей было для них напоминанием благодеяний Божиих […] Но тогда каждый получал особое имя; а ныне все мы имеем одно имя, которое важнее всех тех, – имя христиан, сынов и друзей Божиих […] Такое наименование больше всех тех может возбуждать в нас усиленную ревность к преспеянию в добродетели.” (Свт. Иоанн Златоуст. Толкование на Евангелие от Иоанна, 19.3)

“Поэтому, когда нечистый тот увидел, что ни в чем ему никакой нет пользы, то ведет его [свщмч. Лукиана Антиохийского] опять в судилище и пытая предлагает непрерывные вопросы. А он на каждый вопрос отвечал одно только: я христианин; и когда палач говорил: какого ты отечества? – я христианин, отвечал он; какое у тебя занятие? – я христианин; кто предки? – он на все отвечал: я христианин, одним этим простым словом поражая голову диавола и нанося ему постоянные одну за другой раны. Хотя он обладал и внешним образованием, но верно знал, что в таких состязаниях нужно не риторство, а вера, не сила слова, а боголюбивая душа; достаточно, говорит, одного слова, чтобы обратить в бегство все полчище диавольское. Для тех, которые не тщательно вникают в дело, этот ответ покажется, пожалуй, неуместным; но кто остановит на нем внимание, тот усмотрит и из него мудрость мученика. Сказав: я христианин, он объяснил этим и свое отечество, и род, и занятие, и все. Каким образом? Я говорю: христианин не имеет города на земле, но вышний Иерусалим: «вышний Иерусалим, – говорит (апостол), – свободен: он – матерь всем нам» (Гал. 4:26). Христианин не имеет занятия на земле, но посвящает себя вышнему образу жизни: «наше же жительство, – говорит (апостол), – на небесах» (Флп. 3:20). Христианин имеет своими сродниками и согражданами всех святых: мы «сограждане святым, – говорит (апостол), – и свои Богу» (Еф. 2:19). Таким образом он (мученик) одним словом с точностью указал, кто он, откуда, и от кого, и чем обыкновенно занимался. С этим словом он и жизнь кончил, и отошел, понесши ко Христу залог в целости, и потомков убеждая своими страданиями – быть твердыми и не бояться ничего, разве только греха и отречения.” (Свт. Иоанн Златоуст. Похвальная беседа о святом мученике Лукиане, 3)

Комментарии, думаю, излишни.

2.4. Заблуждение Взорова о позиции уранополитов в отношении языка, на который мог повлиять Пушкин

Взоров говорит:

“Уранополиты […] пользуются плодом его [Пушкина] гения — языком. Получается сюрреалистическая картина: они богословствуют, используя орудие, которое, по их же логике, создано «богохульником» и «масоном». Это как если бы кто-то утверждал, что электричество — от сатаны, но при этом каждое утро включал бы лампочку, изобретённую «сатанистом» Эдисоном, чтобы читать Библию.”

Уранополиты не говорят, что русский язык от сатаны. Не утверждают они и что любое действие Пушкина от сатаны. По мнению Взорова Отцы “сами писали на языке Гомера и Платона”, но, как можно видеть выше, свт. Григорий Богослов говорил: “рази платоновы идеи” и не испытывал проблем с тем, чтобы писать в т. ч. используя аттический диалект. Готов ли Взоров сказать что-то подобное о Пушкине? Так что для уранополитов нет никакой проблемы пользоваться современным русским языком, даже если окажется, что на его изменение как-то повлиял Пушкин. С недоумением мне пришлось прочесть столь нелепую аргументацию Максима.

Другой пример. Первый город был построен Каином:

“Таким образом, первый город созидается первым изгнанником земли [Каином], тем, который не ожидал града, имеющего непоколебимое основание, которого зодчий и основатель есть Бог (Евр. 11:10).” (Свт. Филарет Московский. Толкование на книгу Бытия)

По мнению Взорова нужно не “отменять” Каина и быть ему благодарным или перестать жить в городах? Можно без труда умножать подобные примеры.

2.5. Заблуждение Взорова о русском языке Святых Отцов XVIII в. и о языке переводов Святых Отцов в XIX в.

2.5.1. Позиция Взорова

Взоров пишет:

“При этом – самое парадоксальное во всём этом – то, что фундаменталисты читают Святых отцов на том самом русском языке, создателем которого является Пушкин. И это не просто красивый афоризм, а сухая историко-лингвистическая правда, ведь именно Пушкин – создатель языковой литературной нормы (и именно на этот язык в XIX–XX веках переводили и на нём толковали Святых отцов). Когда сысоевец сегодня открывает книги св. Иоанна Златоуста или св. Игнатия Брянчанинова на русском языке, он читает текст, синтаксис, интонация и сама лёгкость понимания которого на 90% обеспечены пушкинской реформой. Без Пушкина ему пришлось бы продираться сквозь тяжеловесный, малопонятный язык XVIII века или довольствоваться церковнославянским, который, при всей своей красоте, для современного человека часто требует специальной подготовки. Пушкин «очеловечил» русский язык и сделал его способным выражать тончайшие духовные смыслы в доступной форме.”

Рассмотрим каково реальное положение дел.

2.5.2. Переводы Московской духовной академии, их сравнение с языком Пушкина

1. Рассмотрим пример переводов МДА, где этим проектом занимались свт. Филарет Черниговский и свт. Филарет Московский. Переводчиком и главным редактором этого проекта был прот. Петр Делицын:

“главным делом жизни Петра Спиридоновича стала не административная работа и даже не преподавательская деятельность. Главным его служением […] являлись перевод и редакция переводов святоотеческих текстов на русский язык. В 1841 г. Пётр Спиридонович был утверждён в должности члена Комитета по изданию творений святых отцов в русском переводе, причём соработники называли его «высокопочтеннейшим отцом всех книг, нами издаваемых». С 1843 г. до конца жизни он трудился преимущественно над редактированием творений святых отцов в русском переводе. В течение двадцати лет этот труд занимал бόльшую часть его времени; […] Под его редакцией в течение двадцати лет изданы были в свет: творения свв. Григория Богослова, Василия Великого, Ефрема Сирина, Афанасия Александрийского, Кирилла Иерусалимского, Макария Египетского, Нила Синайского, Исидора Пелусиота, Исаака Сирина, Иоанна Лествичника, […] пять томов сочинений свт. Григория Нисского и один том [свт.] Епифания Кипрского”

Прот. Петр уделял переводам не менее 10 часов (!) в сутки, “в течении 20-ти слишком лет, при ближайшем и деятельнейшем участии П. С. Делицына, вышло целых 46 томов святоотеческих творений в русском переводе.”

Рассмотрим некоторые отзывы о способе перевода прот. Петром отеческих текстов:

“Если желание близости перевода к подлинному тексту и заставляло иногда покойнаго редактора жертвовать чистотою языка и плавностию речи; за то он надеялся доставить своим переводам высшее достоинство — точность. Желая приблизиться к духу отцев, он старался передавать их речь словами и оборотами, вполне соответствовавшими строю греческаго языка; от того, при невозможности найти в общеупотребительном русском языке слова со значением, равносильным речи греческой, у него по необходимости являлись в переводах славянизмы и термины, заимствованные из языка церковнаго. Вследствие такой необходимости, для передачи известных слов и выражений греческих, он составил, можно сказать, свою терминологию, которая была плодом долгаго размышления и внимательнаго изучения духа творений отеческих. Конечно, труд редактора вдвойне облегчился бы, еслибы он захотел идти по следам французских перафрастов, т. е. вместо одного отеческаго слова употреблять два, три и более, разсекать греческие периоды, нередко длинные, на несколько отдельных периодов и внести в перевод элементы легкаго языка, употребительнаго в области мирских сочинений [!]. Но это злоупотребление строгою и важною речью св. отцев всегда казалось редактору посягательством на искажение самаго смысла творений отеческих, неуважением к дорогому наследию, завещанному ими Православной Церкви.”

“Точность перевода есть главное качество, которое П. С. Делицын старался наблюдать прежде всего и более всего, и ей, когда в том оказывалась необходимая нужда, он без всякого колебания жертвовал даже плавностию речи. […] второе качество в типе переводнаго языка его и вместе его достоинство — ясность. Точности и ясности он иногда жертвовал даже чистотой языка, которую также, как мы замечали, всемерно наблюдал. Но и этого мало. […] Желая приблизиться к духу св. отцев, он старался передавать их речь словами и оборотами, вполне соответствовавшими их собственному течению, строю и характеру мыслей, а с другой — строю и особенностям греческаго языка. […] Так производим и мало помалу, под наблюдающим взором митроп. Филарета [Московского], все более и более усовершаем был перевод общими силами многих […] особенно же усилиями ума Петра Спиридоновича, который, как преимущественно заведовавший переводною частию академическаго журнала, из опытов предшествующаго составлял как бы сборник правил перевода для будущаго. Правила эти по времени так окрепли в его руках, что все переводы других лиц в сущности становились его переводами: так сильно, в большинстве случаев, изменял их по своему Петр Спиридонович.”

Эти свидетельства характеризуют не ориентацию на пушкинскую прозу, а особую переводческую норму. Корсунский даже говорит о некоем “типе переводнаго языка” прот. Петра. Кстати, в этом контексте любопытно, что прот. Петр был не только переводчиком, но и математиком.

2. Не ограничиваясь общими отзывами современников, рассмотрим несколько примеров русского языка обсуждавшихся переводов. В данном контексте рассмотрения типа использованного для перевода русского языка здесь и далее вопрос о корректности самих переводов в целом не рассматривается. Приведение примеров не означает согласия со всеми содержащимися в них переводческими решениями.

Первый пример из беседы свт. Василия “О том, что не должно прилепляться к житейскому…”, издание 1846 г., стр. 323:

“Как лукавые и корыстолюбивые люди, у которых одно дело и один замысл – обогащаться чужим, но нет силы смело употребить насилие, обыкновенно делают засады при дорогах и, если видят около них какое нибудь место, или изрытое глубокими оврагами, или закрытое частыми деревьями, скрываются там, и такими прикрытиями пресекая путешественникам возможность видеть вдаль, внезапно нападают на них, почему они и не могут заметить опасных силков, пока не попадут в них: так и сей, издревле нам неприязненный и враждебный, прибегая под тень мирских наслаждений, которыя, при пути этой жизни, удобно могут скрывать в себе разбойника и затаивать злокозненного, непредвидимо разставляет нам здесь сети погибели.”

“Словаря языка Пушкина” лишь единожды указывает предложение с подобной схемой построения “как X делает / подвергается A, так [и] Y делает / подвергается B” в посмертно изданных в 1841 г. фрагментах черновиков Пушкина (никаких других прецедентов такой конструкции у Пушкина обнаружить не удалось):

“Как наша словесность с гордостию может выставить перед Европою Историю Карамзина, несколько од, несколько басен, поэм, перевод Илиады, несколько цветов элнегической [sic] поэзии: так и наша критика может представить несколько отдельных статей, исполненных светлых мыслей и важнаго остроумия.”

Это предложение из черновика Пушкина по количеству слов примерно в два с половиной раза меньше предложения из перевода свт. Василия и значительно проще него.

Отдельно нужно отметить, что высказанные соображения о переводе Илиады являются нехристианскими (нельзя исключать, что и другие перечисленные в цитате вещи являются противными христианству, рассмотрение этих текстов выходит за рамки заметки), см. объяснение у свт. Игнатия (Брянчанинова):

“При основательном взгляде на слово человеческое делается понятна и причина строгаго приговора Господня, которым определено и возвещено, что человеки дадут отчет в каждом праздном слове. Божественная цель слова в писателях, во всех учителях, а паче в пастырях – наставление и спасение человеков. Какой же страшный ответ дадут те, которые обратили средство назидания и спасения в средство развращения и погубления! Святый Григорий Богослов писал стихами с возвышенною, глубоко благочестивою целию: доставить Христианскому юношеству чтение и образцы в поэзии, сделать для них ненужным изучение языческих поэтов, дышащих сладострастием и прочими страстями, дышащих богохульством.” (Письмо 51)

В переводах МДА конструкция “как X делает / подвергается A, так [и] Y делает / подвергается B” встречается не менее 45 раз (!) в переводах 8 авторов и предположительно могла являться передачей греческих: “καθά / καθάπερ / ὡς / ὥσπερ … οὕτως …” и т. д. (проверка греческого текста такого объема выходит далеко за рамки настоящей заметки).

Рассматриваемая русская конструкция существовала и до Пушкина в XVIII в. Например, свт. Тихон Задонский в своем сочинении “Сокровище духовное, от мира собираемое”, законченном в 1779 г., пишет (московское издание 1889 г. с учетом рукописи):

“Как купец от различных стран собирает различныя товары, и в дом свой привозит, и сокрывает их; так христианину можно от мира сего собирать душеполезныя мысли, и слагать их в клети сердца своего, и теми душу свою созидать.”

Итак, в отношении исходного рассматриваемого перевода беседы свт. Василия нет достаточных оснований объяснять выбор этой конструкции влиянием пушкинской прозы: этот выбор соответствует структуре греческого текста и поддерживается допушкинским словоупотреблением.

3. Второй пример из беседы свт. Василия Великого на 114-й псалом, издание 1845 г., стр. 397-398:

“Заранее заняв сию священную ограду Мучеников, и с половины ночи умилостивляя песнопениями Бога мучеников, вы терпели до сего полудня, ожидая моего пришествия. Посему вам, которые честь мучеников и служение Богу предпочитают сну и упокоению, награда готова. Но если и мне должно оправдывать себя в замедлении, и в том, что надолго оставил вас; скажу на это причину. Все время настоящаго дня употребил я на то, чтобы устроить другую сей равночестную Церковь Божию, отделенную от вас не малым расстоянием. Итак поелику Господь даровал мне – и им служение исполнить, и вашу любовь не обмануть; то воздайте со мною благодарение Благодетелю, Который эту видимую немощь моего тела подкрепляет Своею невидимою силою. Но, чтобы не огорчить вас, удерживая долго, кратко побеседую из Псалма, который застал я вас поющими, и, по мере сил своих, напитав души ваши словом утешения, отпущу, чтобы каждый из вас занялся попечением о теле своем.”

Рассмотрим первое предложение в последней цитате. Греческий текст:

“Πάλαι προκαταλαβόντες τὸν ἱερὸν τοῦτον τῶν Μαρτύρων σηκὸν, ἐκ μέσης νυκτὸς τὸν Θεὸν τῶν μαρτύρων διὰ τῶν ὕμνων ἐξιλεούμενοι, διεκαρτερήσατε μέχρι τῆς μεσημβρίας ταύτης, τὴν ἡμετέραν ἄφιξιν ἀναμένοντες.” (PG 29, col. 484 A)

На уровне синтаксиса перевод с большой точностью воспроизводит расположение греческих причастных форм: двум причастиям соответствуют два начальных деепричастных оборота, после которых следует личное сказуемое, а третьему причастию – завершающий деепричастный оборот. Подобная схема не уникальна для переводов МДА: в другом переводе встречается и такая же конструкция, и более развернутые с двумя предшествующими и двумя последующими деепричастными оборотами, и даже конструкция с тремя предшествующими и двумя последующими такими оборотами. Тогда как в опубликованных самим Пушкиным прозаических текстах таких примеров найти не удалось. Одно выражение с двумя начальными деепричастными оборотами, личным глаголом и завершающим деепричастным оборотом есть в неопубликованном при жизни Пушкина черновике. В прижизненных самостоятельных публикациях прозы у Пушкина есть похожие выражения с двумя деепричастными оборотами в начале и далее с личным глаголом, но без деепричастного оборота после глагола. Показательна поэтому не конструкция из перевода сама по себе, а стремление переводчиков рассматриваемого отрывка последовательно сохранить порядок греческих причастий, не расчленяя периода и не перестраивая его композицию. Это не дает оснований выводить русский перевод из пушкинского стиля написания текстов: в данном предложении организация перевода объясняется структурой греческого текста и, видимо, установкой переводчика и/или редактора на ее сохранение.

Итак, рассмотренный пример свидетельствует о передаче особенностей греческого текста с помощью русского языка, предполагать пушкинское влияние для его объяснения не требуется. Так что для отнесения такой конструкции именно к пушкинскому способу написания прозы недостаточно обнаружить ее и у Пушкина: следовало бы показать сходство самого принципа построения текста. Между тем исследователи пушкинского языка описывают принцип организации пушкинской прозы принципиально иначе.

Вот как представлял себе В. В. Виноградов источники и принципы формирования синтаксиса пушкинской прозы (не всегда оказалось возможным проследить, где Виноградов и другие авторы говорят о прозе Пушкина в целом, а где, быть может, только о художественной ее части; нас же интересует в первую очередь часть нехудожественная):

“Пушкин к началу 20-х годов выходит из круга карамзинизма, утверждая синтез «русско-французской» литературной речи с национально-бытовым просторечием, «славенским» книжным языком и с семантическими формами других западноевропейских литератур и создавая на основе этого «смешения» многообразие форм лирического и повествовательного стилей. […]

В 30-х годах и в критико-публицистическом стиле Пушкина, по своей лексико-фразеологической и синтаксической структуре более архаичном, чем стиль повествовательной прозы, наблюдается некоторый уклон в сторону церковнославянской риторики. Эти годы в творчестве Пушкина — период окончательной канонизации церковнославянского языка как одного из структурных элементов русской литературной речи. Понятно, что большое значение церковнославянизмам отводится и в сфере «метафизического», книжно-отвлеченного языка. Правда, в языке критико-публицистической прозы Пушкина более ранней поры — при ярких отражениях и проявлениях «смешанной» русско-французской семантики, при тяготении к фразеологическим формам «французского стиля» — был силен архаистический налет на синтаксисе и лексике. А этот архаистический колорит по большей части указывал на связь с церковно-книжной (или официально-письменной) традицией. […]

Таким образом критико-публицистический стиль Пушкина представляет очень интересную для историка русского языка смесь церковно-книжной стихии с семантическими, фразеологическими отслоениями французского языка и с очень редко прорывающимися формами бытового просторечия. На этом фоне представляется симптоматичным усиление церковнославянской риторики в языке Пушкина 30-х годов. Особенно рельефно эти напряженные функции славянизмов выступают в патетической прозе Пушкина […]

В публицистической и критической прозе Пушкин ориентировался преимущественно на риторические формы церковно-славянского языка […]

Нельзя отрицать […] cильной французской струи. Пушкин, как и Боратынский, отбирая формы синтаксического выражения, устанавливая порядок слов и ритм прозы, ориентируется на синтаксис французской прозы определенного стиля (прозы XVIII века), но критерий национальной оценки [? – текст носит на себе родимые пятна нецерковного исследования своего времени] и оправдания всегда ищет в формах русской народной словесности, «общерусского» разговорного и книжного языка, а также языка бытовых жанров прозы”

“Пушкин не сразу вступил на путь новых синтаксических реформ. Глубокая связь пушкинского стиля с французской культурой речи выражается в том, что юный Пушкин непосредственно примыкает к синтаксической традиции карамзинизма, движется в ее русле и из нее же исходит потом в своей реформе литературного синтаксиса. Лишь с середины двадцатых годов обнаруживается надлом в той манере синтаксических сочетаний, которую Пушкин создал в стиховом языке самого конца десятых — начала двадцатых годов […] Однако влияние французского языка долго сказывалось на порядке слов в предложении, на организации ритма пушкинской прозы, на структуре синтагм и на формах их соединений. Оно же определяло до конца двадцатых годов принципы изменения самой логики синтаксических форм в пушкинском стиле. […]

Вникнуть в пушкинские приемы исторического воспроизведения помогают интересные наблюдения над стилем Пушкина, сделанные П. С. Поповым при сопоставлении пушкинских конспективных записей с «Деяниями Петра Великого» Голикова. Эти наблюдения можно свести к следующим положениям: […] 4) При предельном лаконизме и национальной характеристичности историко-бытового стиля Пушкин все-таки не обходится без помощи французского языка. Целые выражения, термины, пояснения заимствуются из этого запасного «европейского» арсенала […]

В связи с этой французской струей пушкинского стиля уместно вспомнить характерную запись в дневнике В. С. Аксаковой [дочери писателя и литературного критика С. Т. Аксакова] под тридцатым марта 1855 года: «Продолжаем читать Пушкина; замечательного, любопытного чрезвычайно много, но написано, местами особенно, очень дурно; автор просто путается в языке». Дневник В. С. Аксаковой, СПБ, 1913, стр. 93. […]

6) Господствует синтаксис «кратких фраз», причем предложение в большинстве случаев состоит из двух элементов — имени существительного и глагола. […] Синтаксические объединения из четырех взаимно связанных предложений отсутствуют. Краткий, скупой, сжатый слог вытесняет витиеватую многословную фразу Голикова.”

“Пушкин вносит существенные ограничения в принципы смешения русского и французского языков. Он протестует против буквальности перевода, против калькирования французских (или немецких) слов. […] строгий отбор «галлицизмов» в зависимости от их согласия с русской национально-языковой структурой лексики и семантики, ограничение заимствований, искание соответствующих оттенков мысли в формах церковнославянской речи и народного языка — вот те стеснительные нормы, которыми Пушкин постепенно (особенно рельефно — с середины 20-х годов) стал руководствоваться в отношении галлицизмов.

Устанавливая пределы и функции применения французской системы связи понятий в русском литературном языке, Пушкин исходит из семантических закономерностей русского языка; […] Пушкин […] санкционирует те «европейские» значения русских слов, которые уже укоренились в литературном языке, и те простейшие фразы и идиомы, которые пошли в русский язык путем перевода с западноевропейских языков, преимущественно с языка французского (например: носить отпечаток — porter l'emreinte; во цвете лет — dans la fleur de jour; бросить тень на что-нибудь — jetter les ombres sur quelque chose; завести далеко (в переносном значении) — mener loin и т.п.).

Но стремясь к сближению русского литературного языка с западноевропейскими языками в общем строе мысли, в характере связи понятий, Пушкин борется с теми формами фразообразования, которые являлись кальками, копиями манерных французских метафор, были отражением перифрастических стилей французского языка. […]

В сфере синтаксиса пушкинский язык представляет сравнительно небольшое количество таких галлицизмов, таких «заимствований» из французского языка, которые противоречили нормам грамматики живой народной русской речи. Прежде всего сюда относятся примеры нарушения форм управления, свойственных отдельным словам, например изменения в управлении глагола падежом существительного. […] Точно так же и в формах синтаксической связи имен существительных с прилагательными наблюдаются отдельные случаи смешения русского и французского языков. Таково, например, широкое употребление форм род. пад. существительных в функции определения к другому существительному […] Особенный интерес для изучения процесса «европеизации» синтаксических форм русского литературного языка представляют конструкции с предлогами. Отношения между словами, которые раньше выражались материальными значениями самих слов и основанными на них формами падежного управления, теперь получали расчлененное, аналитическое обозначение посредством предлогов. Вместе с тем укреплялись новые типы синтаксических связей, выражаемых предлогами. Например, для (pour), в (en, dans). […]

Из французских принципов связи синтагм в пушкинском языке еще встречается употребление независимого и несогласуемого оборота — в функции вводной синтагмы или в качестве обособленного причастия и прилагательного. […] Но эти скудные синтаксические галлицизмы являются в пушкинском языке лишь остатками, пережитками

[не вполне ясно как это согласовать в другими приведенными тут заявлениями Виноградова. Может ли быть, что здесь он имеет в виду уже не общие принципы организации фразы, а лишь буквальные синтаксические галлицизмы, противоречащие имевшимся нормам русского языка? – В.] […]

[Пушкин] отчасти придерживаясь конструкции французской и английской фразы, утвердил в русском литературном языке стройную систему национально оправданных синтаксических форм […]

Стилистические приемы западнической литературной традиции в области синтаксиса оказали на язык Пушкина большое влияние, но подверглись в нем решительному преобразованию на основе живой русской речи. Расстановка слов в пушкинском стихе, а особенно в прозе близка к тем «русифицированным» или оправданным живой народной русской речью принципам «европейского» (преимущественно французского и английского) синтаксиса, которые изложены И. И. Давыдовым в его работе «Опыт о порядке слов» (как норма: качественное определяющее впереди определяемого, подлежащее перед сказуемым, дополнения позади глагола) […] В области синтаксических конструкций, признав своим образцом французский, а потом и английский язык […] Пушкин, однако, не только не навязывает русскому языку чуждых ему синтаксических норм, но, напротив, все теснее и теснее сближает синтаксис литературного языка с конструкциями живой разговорной речи.

[непросто понять каким именно образом Виноградов видит соотношение этого заявления с предыдущим об образце для синтаксических конструкций. Он считает, что Пушкин использует такие выражения русского языка, которые близки к французским, а потом к английским? Но если конструкция существует и во французском, и в русском, то почему ее употребление следует считать именно влиянием французского? – В.] […]

Однако приемы сцепления предложений и ритмические формы связи синтаксических единиц в пределах предложения у Пушкина носили явный отпечаток «европеизма» и приближали язык Пушкина к французской традиции конца XVIII —первой четверти XIX в. […] Пушкин, строя синтаксические группы по типу французского и английского словосочетания и в то же время в полном соответствии с «духом» русского языка, делает глагол центром фразы, от которого зависят все члены предложения. […]

П. С. Попов, изучая приемы конспектирования Пушкиным «Деяний Петра Великого» Голикова, заметил: «На протяжении всех тетрадей можно проследить, как под пером Пушкина трансформировался голиковский стиль: вместо сложных предложений с большим количеством вспомогательных частей, мы получаем краткие фразы, причем предложение в большинстве случаев состоит из двух элементов». […] логическая прозрачность [?] синтаксических форм, сближенных с западноевропейской конструкцией французского или английского типа, была достигнута не ценою насилия над русскими формами словосочетания, а только своеобразным [?] подбором русских национальных синтаксических оборотов”

В. В. Вейдле полагал, что

“[н]а французской литературе был он [Пушкин] воспитан больше, чем на русской. […] Как он однако против французской литературы ни восставал, своей давней с ней связи он порвать не мог […] Если не его стихи, то его проза до конца свидетельствуют об этой связи, и Мериме был прав, когда […] писал Соболевскому: «Я нахожу, что фраза Пушкина – совершенно французская фраза, т. е. французская фраза XVIII века, потому что ныне разучились писать просто»”

П. Мериме – французский писатель и переводчик, перевел ряд сочинений Пушкина на французский язык.

Е. В. Падучева приводит пример фразы, которая, по ее мнению, воспринималась современниками Пушкина как галлицизм:

“Конструкция с прилагательным, подчиняющим союз [“]чтобы[”], – „слишком А-ный", чтобы V-ить“ – современниками Пушкина воспринималась как галлицизм, а впоследствии вошла в язык; у Пушкина она вполне употребительна:

(8) Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить (Выстрел!).”

В. А. Малаховский полагал, что

“[я]зык Пушкина, особенно язык бытовой, отразившийся в его переписке, пестреет галлицизмами на каждом шагу. Он не только не избегал заимствований из французского языка, но охотно ими пользовался […] Пушкин пишет В. А. Жуковскому, посылая ему черновик прошения на высочайшее имя: «Пишу по-французски, потомучто язык этот деловой и мне более по перу». […] Пушкин ответил своему другу: […] [“]Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы; он мне привычнее нашего[”] […] Еще Анненков обратил внимание на множество рассеянных там и сям у Пушкина полурусских, полу французских фраз […] Французское слово у Пушкина часто приобретает русский суффикс […]

Основным фондом лексики Пушкина был и оставался все время русский народный язык. […] Приток простонародных элементов в языке Пушкина особенно усиливается к 20-м годам. Письма Пушкина свидетельствуют о настойчивой работе его над освоением живого русского народного слова. Так, например, Пушкин свободно употребляет некоторые слова в простонародной форме […] Любопытно использование народных суффиксов […] В поисках выразительного слова Пушкин часто в письмах не брезгует и языковой грубостью, «площадным словом» […] Письма Пушкина пестрят не только народной лексикой, но и народной идиоматикой. Пушкин обнаруживал большой интерес к народным пословицам. […]

Отношение Пушкина к церковнославянской основе старой […] дворянской речи было не одинаковым на разных этапах его творческой деятельности. […] Древнеболгаризмы [?], подобно элементам просторечья, были той составной частью литературного языка, к которым менялось отношение писателя […] Если на лицейском этапе своей творческой деятельности он еще не чувствует своеобразной стилистической функции церковнославянизмов, то во время своего пребывания в «Арзамасе» Пушкин усваивает резко отрицательное отношение «арзамасцев» к церковнославянизмам. Они и ему кажутся устарелыми, смешными. Их можно использовать только в пародиях на «высокий стиль». Позднее Пушкин осознает ценность церковнославянизмов […] В связи с этим меняется и его отношение к церковнославянизмам. […] Церковнославянское наследство представлялось Пушкину исключительно ценным еще в 1825 г. […]

Письма Пушкина и художественная проза объединены одной чрезвычайно характерной синтаксической особенностью. Предложение Пушкина лаконично, кратко, закруглено, но вместе с тем насыщено содержанием. Конструкция предложения прозрачна и проста Пушкин не любит сложных предложений. Предложение в большинстве случаев построено строго грамматически: из подлежащего и сказуемого; если предложение сложное, оно опять таки распадается на ряд очень четких синтагм. […] Под влиянием живого разговорного языка в письмах Пушкина часты разговорные формы синтагм, с пропуском отдельных членов предложения […] Порядок слов нередко нарушается […] В синтаксисе Пушкина на каждом шагу наталкиваешься на галлицизмы. […] В письме Глинке он делает примечание: «Милостивый Государь Сергей Николаевич. Искренно благодарю вас за любезное письмо Ваше (извините галлицизм)» (987). Таковы же конструкции с глаголом делать: «Все это делает мне большую разницу» (Дневник, 1833); […] Деепричастные обороты при разных подлежащих деепричастия и главного предложения: «Подъезжая к Болдину, у меня были самые мрачные предчувствия» (546); […] Помимо писем галлицизм в сокращении придаточного предложения несколько раз встречается в пушкинской художественной прозе […] Особенно богатый материал дают письма Пушкина в области истории его лексики. Письма показывают, какую напряженную работу в области словаря вел поэт […] При этом он в первую очередь опирался на живой «простонародный язык».”

А. С. Орлов считал, что

[з]ависимость пушкинской прозы от „европеизма“ сказалась всего больше в сфере отвлеченных понятий и в организованности синтаксиса, что составляло достоинство [?] французской прозы XVIII в. Сверх того, повествование Пушкина не избежало некоторых стилистических фигур соответствующего французского жанра. Но все эти воздействия были восприняты Пушкиным через призму русского языкового строя и допускались по близости к естественным его свойствам. […] Что касается критико-публицистических статей Пушкина, то по своей языковой структуре они более искусственны, так сказать, книжны, представляя смесь фразеологических отражений французского языка с пережитками славянской стихии, при сравнительно редком участии бытового просторечия.”

Можно, конечно, обсуждать приведенные мнения (я не заявляю о согласии с ними), но в целом, полагаю, ясно, что при принятой в мирской науке концепции о соотв. деятельности Пушкина, выходит, что там, где в пушкинской прозе и в патристическом переводе встречаются внешне сходные синтаксические формы, их сходство, скорее всего, возникло в результате различных подходов к построению текста. Так что сходство результата (и то далеко не везде) само по себе не доказывает зависимости перевода от пушкинской прозы. Это подтверждается особенностями рассмотренных примеров: в данном контексте они имеют достаточное объяснение в греческих текстах, описанном современниками подходе к их переводу в МДА и допушкинском словоупотреблении.

4. Рассмотрим перевод, выполненный при МДА примерно через 35 лет после указанных примеров, уже после того, как прот. Петр Делицын почил:

“И так, мы говорим, что освобожденные из Египта имели нужду в продолжительном детоводительстве и в питании, как бы свойственном младенцам: потому что они были еще тупоумны и весьма удобопрельщаемы ко всяким нелепостям. Для них, которые болели неистребимою любовию к плоти, и охвачены были неудобоодолимыми страстями, недоступно некоторым образом было еще и не удобно хотение тотчас подняться к прекрасному и восприять образ жизни столь светлой и чрезвычайной, чтобы, ходя по земле, иметь жительство на небесах, по писанию (Филип. 3, 20); потому что твердая пища не есть ли пища совершенных, а младенцам не прилично ли более молоко? […]

Как кажется, нам следует, прежде всего, сказать о совращении человека в порочность, о рабстве и плене у врага всех, как и каким образом это совершается нами и в нас; надобно присовокупить и о том, каким образом должно отвращаться от зла и свергать с себя иго рабства у него, возвращаться же напротив в первоначальное состояние, под охраною и при помощи Бога. Если этим надлежащим путем пойдет наша речь, то, думаю, и остальное будет, как следует.”

Пожалуй, текст выглядит даже несколько более “архаичным”, чем приведенные выше примеры.

2.5.3. Перевод творений свт. Иоанна Златоуста в Санкт-Петербургской духовной академии

В 1895-1906 гг. СПбДА издала 12 томов русского перевода творений свт. Иоанна Златоуста.

В предисловии к первому тому (1895 г.) этого перевода говорится:

“Что касается русскаго перевода, то в этом отношении приложены все старания к тому, чтобы сделать его возможно более точным при передаче подлинника. […] редакцией принята […] задача—возможно точнее воспроизводить мысли и даже обороты подлинника, так чтобы при чтении этих творений невольно чувствовался лежащий в основе их греческий подлинник. В тех случаях, когда дух русскаго языка требовал бы выражений, заставляющих отступать от подлинника, редакция […] всегда предпочитала давать первенствующее право подлиннику, хотя бы это было отчасти в ущерб правам русскаго языка. Творения святых отцов—такой великий литературный памятник, что каждое слово в них имеет полное право на неприкосновенность, даже в новейших переводах.”

Можно видеть прямые параллели с описанным выше подходом прот. Петра Делицына. Это, конечно, не согласуется с тем, как писал Пушкин.

Рассмотрим пример перевода из этого издания (1896 г.):

“Часто я размышлял сам в себе, для чего отцы наши, обойдя молитвенные домы, находящиеся в городах, установили, чтобы сегодня собирались вне города, и здесь (совершали богослужение); не напрасно же и не без причины, кажется мне, они сделали это. Я доискивался причины, и по благодати Божией нашел причину справедливую и основательную и приличную настоящему празднику. […] Почему же именно здесь, а не в другом храме мучеников отцы повелели нам собираться? Потому, что здесь покоится множество умерших. Так как сегодня Иисус нисшел к умершим, то мы и собираемся здесь. Поэтому и самое место названо усыпальницею (κοιμητήριον), дабы ты знал, что скончавшиеся и лежащие здесь не умерли, но покоятся и спят.” (CPG 4337. Беседа о кладбище и о Кресте)

В издании 1895-1906 гг. не всегда предполагалось делать переводы с нуля, программа издания оговаривала возможность сверки уже имевшихся ранее переводов святителя и издания их исправленного варианта. По всей видимости, это как раз относится к данной беседе святителя, поскольку ее перевод, достаточно близкий (в данном контексте рассмотрения) к приведенному выше, уже был издан в 1824 г.:

“Часто размышлял я сам в себе, для чего отцы наши, оставив молитвенные домы в городах, установили сегодня собираться нам вне града, и на сем именно месте. Мне кажется, что они сделали сие не просто, и не без причины. Посему я и искал причины, и, по благодати Божией, нашел причину справедливую, основательную, и настоящему торжеству приличную. […] И так для чего здесь, а не в другом храме отцы повелели нам собираться? Для того, что здесь лежит множество мертвых. Поелику Иисус сего дня сошел к мертвым, потому здесь мы и собираемся; потому и самое место сие названо кладбищем, местом упокоения: дабы ты знал, что скончавшиеся и лежащие здесь не умерли, но спят и почивают.”

Перевод был выполнен не позднее 12 марта 1824 г., т. к. этим днем датируется разрешение к печати номера журнала от цензурного комитета. Перевод вполне понятен (через него не нужно “продираться”), при этом он не был, конечно, ориентирован на литературную деятельность Пушкина, которому к тому времени было только 24 года.

Наиболее ранняя публикация прозаических фрагментов Пушкина, которую мне удалось обнаружить, появилась в печати в 1821 г. – в опубликованном без его согласия стихотворно-прозаическом письме к В. Л. Пушкину. Проза занимала в письме всего лишь около 110 слов. Следующая публикация, содержащая пушкинскую прозу, – небольшие примечания к “Кавказскому пленнику” в 1822 г. (вероятно, не более 300 слов). 3 марта 1824 г. в неподписанной заметке в журнале Ф. В. Булгарина “Литературные листки” была без согласия Пушкина приведена выдержка из его частного письма к А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 г., около 25 русских слов. Первой отдельной авторской публикацией Пушкина, целиком написанной прозой, стало, по всей видимости, письмо к издателю журнала “Сын отечества”, напечатанное 3 мая 1824 г., т. е. после выполнения обсуждаемого перевода беседы свт. Иоанна Златоуста.

Так что и при желании переводчику было особо не на что ориентироваться в пушкинской прозе. Нет никаких оснований предполагать, будто переводчик собирал эти крохи по разным журнальным публикациям.

По значительному сходству ряда выражений можно предполагать, что перевод беседы свт. Иоанна 1896 г. является измененной версией перевода 1824 г. Существовало еще промежуточное издание 1865 г. перевода этой беседы святителя, но оно осталось мне недоступным. Перевод 1896 г. не является примером какого-то другого типа языка, который стал принципиально понятнее в сравнении с переводом 1824 г. Отличия переводов, по большей части, возможно, обусловлены заявленной редакционной политикой издания 1895-1906 гг. (см. выше) и, может быть, несколько отличающимися греческими текстами, с которых делались переводы (нельзя исключать и какого-то влияния издания 1865 г., но в данном контексте вопроса о языке это не принципиально). Так что и перевод 1896 г., будучи близок к переводу 1824 г., в целом не обязан своей понятностью и своим строем влиянию Пушкина.

Начало переводческой деятельности СПбДА связано со свт. Филаретом Московским:

“Систематическая работа над переводами святоотеческой литературы берет свое начало [в СПбДА], по сути, с 1821 г. […] Уже с самого начала эта работа, вдохновляемая и во многом предопределенная третьем ректором СПбДА свт. Филаретом (Дроздовым), который был назначен на эту должность 11 марта 1812 г., принесла свои первые плоды.”

“Еще в начале 1822 года архиепископ (с 1826 г. митрополит) Московский Филарет, в исполнение требования Коммисии духовных училищ, основаннаго на указе Св. Синода от 10 января 1821 года „об усилении в народе учения православнаго чрез епархиальное духовенство и „чрез посредство учащих в духовных училищах“, подал в означенную Коммиссию мнение, в 7-м пункте котораго писал между прочим: „дозволить иногда, вместо толкования Священнаго Писания, произносить беседы св. Отец, которыя для того, по приличию, избирать и переводить на общевразумительное русское наречие“. Это мнение […] возъимело силу закона; но более или менее крупных плодов от такой меры не произошло, особенно вследствие некоторых обстоятельств конца царствования Государя Императора Александра Павловича и начала царствования Государя Императора Николая Павловича, несколько задержавших правильное течение дел между прочим и в этом направлении. Однако и в то время, преимущественно в С.-Петербургской Духовной Академии, мера эта имела свою долю действия.”

Говоря об общевразумительном наречии, свт. Филарет, конечно, не имел в виду какой-то особый язык Пушкина, обнаруженная опубликованная проза которого к этому времени составляла всего лишь около 110 слов (см. выше). Напомню, что обсуждаемый в настоящем разделе перевод беседы свт. Иоанна Златоуста был опубликован в журнале СПбДА в 1824 г.

2.5.4. Перевод “Исповеди” свт. Августина при Киевской духовной академии

Рассмотрим несколько переводов Киевской ДА. При переводе “Исповеди” свт. Августина в 1866 г. при выбран следующий подход:

“решено как можно ближе держаться латинского подлинника, сохраняя общие латинские обороты и стараясь передать оригинальные особенности латинского языка блж. Августина, хотя, понятно, удавалось это не всегда. Но в таких случаях в примечаниях приводился подлинный латинский текст и указывалось на невозможность сохранить в русском переводе оригинальную особенность речи блаженного автора.”

Опять можно видеть параллели с подходом прот. Петра Делицына. Вот пример этого перевода “Исповеди”, книга 8:

“Симплициан, пораженный такою внезапностию, немедленно отправился с ним. Как только наставили его в главных правилах веры, тотчас и нарекли ему имя для возрождения св. крещением. Трудно описать удивление, коим поражен был Рим, и радость церкви. Гордые язычники смотрели и досадовали, скрежетали зубами своими и истаявали (Псал. 111, 10); раб же Твой, Господи, возлагал всю надежду свою на Тебя, и не обращался более к лживым и безумным суетностям (—39, 5). Затем наступил час исповедания веры, которое, по заведенному в Риме обычаю, произносилось приступавшими к благодати св. крещения наизусть в словах точных и определенных, по установленной форме, притом громко во всеуслышание, с места возвышеннаго, в присутствии верующих. [Марию] Викторину пресвитеры предложили совершить обряд этого таинства скромнее, без особенной торжественности (что дозволялось желающим) […] но он лучше захотел торжественно исповедать пред собранием всего верующаго народа спасительное учение, нежели как-бы прятаться с своими убеждениями. Он хорошо сознавал, что в учении, преподававшемся в его школе красноречия, не было спасения; однако же он преподавал его открыто. Отчего же было ему бояться пред мирным стадом верующих в Тебя исповедать учение Слова Твоего, — тому, кто не боялся проповедывать учение свое толпе людей буйных? Лишь только вошел он на амвон для прочтения исповедания веры, как все знавшие его (а кто его не знал?) воскликнули от радости, шепча между собою имя его […] И как неожиданное появление его произвело в присутствовавших внезапный восторг, так и голос его, раздавшийся при чтении исповедания веры, мгновенно заставил всех утихнуть и хранить глубочайшую тишину, чтобы выслушать его исповедание. Он произнес исповедание свое, как должно, с полным убеждением”

2.5.5. Пример перевода свт. Филарета Московского начала XIX в.

Последний пример – из издания русского перевода “Глав о любви” преп. Максима Исповедника 1819 г., стр. 2, 12:

“Любовь есть доброе расположение души, по которому она ничего из существующаго не предпочитает познанию Бога. Не может достигнуть любви сея имеющий пристрастие к чемулибо земному. […]

Не раздаянием только имения оказывается разположение любви, но еще более преподаянием слова Божия и телесным служением.

Искренно отрекшийся мирских вещей и нелицемерно из любви служащий ближнему несомненно вскоре освобождается от страстей, и становится причастным Божественной любви и Божественнаго ведения”

Автором перевода был свт. Филарет Московский. Прочтение текста не вызывает затруднений. Разумеется, свт. Филарет не ориентировался при переводе на стиль текстов Пушкина, которому на момент указанного издания было 19-20 лет и который, похоже, не издал к этому времени еще ни одного своего прозаического текста (см. выше).

2.5.6. Заблуждение Взорова о роли Пушкина в формировании свт. Филарета Московского как филолога

Однако, о Катехизисе свт. Филарета Взоров сообщил в комментариях своего канала вот такое “открытие”:

“Он безгранично глубок по содержанию и великолепен по мастерству исполнения. Это работа филолога, воспитанного […] на Пушкине.”

Первая редакция Катехизиса была издана в 1823 г., когда Пушкину было 23-24 года, а свт. Филарету – 40-41. И вот на этом неправославном литераторе лет 24-х к 40-ка годам воспитался свт. Филарет? Это достойно смеха. Так что понятность в то время русского текста Катехизиса не была обусловлена рецепцией литературной деятельности Пушкина.

На своем канале Взоров писал, что есть “многие технари, столь часто превозносящие сами себя над филологами. […] я хочу подчеркнуть, насколько фатальным является отсутствие качественного гуманитарного образования и воспитания в современной России”. Какое же надо иметь образование, чтобы произвести такое “открытие”? Вот такие люди как Взоров, аспирант МГУ по специальности “лингвистика”, и провоцируют упомянутое отношение некоторых технарей.

2.5.7. Вывод о воззрениях Взорова на использовавшийся для перевода Отцов в XIX в. русский язык

Таким образом слова Взорова: “именно Пушкин – создатель языковой литературной нормы (и именно на этот язык в XIX–XX веках переводили и на нём толковали Святых отцов)” являются не плодом внимательного рассмотрения им отеческих переводов, но иллюстрацией к приведенной выше цитате Шеня: “если он делает утверждение, то он обязан доказать это утверждение, а не просто публиковать его в ожидании, что другие начнут с ним спорить”.

2.5.8. О языке Отцов XVIII в.

1. Рассмотрим подробнее еще некоторые детали последней цитаты Взорова. Он пишет:

“Без Пушкина ему пришлось бы продираться сквозь тяжеловесный, малопонятный язык XVIII века или довольствоваться церковнославянским”

2. Рассмотрим текст сочинения “Сокровище духовное, от мира собираемое” свт. Тихона Задонского, законченное в 1779 г. (московское издание 1889 г. с учетом рукописи):

“Ничто само от себе не бывает. Всякий град не от себе, но от инаго; всякий дом не от себе, но от инаго созидается; всякое письмо не от себе, но от инаго пишется; всякая книга не от себе, но от инаго сочиняется; словом, всякая вещь не от себе, но от инаго делается. Тако мир сей не от себе, но от Создателя своего сотворен. Той рече, и быша; Той повеле, и создашася (Пс. 148, 5). Который Создатель есть Бог наш в едином естестве, но в триех лицах веруемый, исповедуемый и покланяемый — Отец и Сын и Святый Дух. Мир не так от Создателя создан есть, как человеки созидают. Человеки созидают одно от другаго, то есть, из какой нибудь материи дело делают, и то с трудом; но Бог мир сей, то есть, небо и землю с исполнением их, из ничего и без всякаго труда, единым хотением и словом создал. Рече, и быша: повеле, и создашася, — которое дело всемогущей Божией силе приписуется.”

Это непонятно? Через этот текст нужно “продираться”? Взоров считает, что такой текст “тяжеловесный, малопонятный”? И что значит “продираться”? Святоотеческие тексты и не должны читаться как художественная литература.

3. На своем канале Взоров заявлял:

“компетентно высказаться о русской литературе может лишь тот, кто прочел минимум:

1. «Слово о полку Игореве» в оригинале (а перед этим — «Илиаду» и «Одиссею», для понимания того, что такое эпос).

2. Всего Пушкина и всего Гоголя.

3. Всего Достоевского.

4. Всего Толстого.

5. Всего Гончарова.

5. [sic] Главное у Ломоносова, Фонвизина, Грибоедова, Батюшкова, Тургенева, Фета, Тютчева, Чехова, Хлебникова и др

6. Все то из европейской и американской литературы, что входит «в резонанс» с русской литературой, как то античную трагедию, Шекспира, Данте, Расина и Мольера, избранное у Гёте, Бальзака, Стендаля, Жорж Санд, европейских поэтов и прочая, и прочая.”

Вполне допускаю, что для кого-либо по насыщении таковою пищею, тексты свт. Тихона XVIII в. окажутся малопонятными; впрочем, вовсе не из-за языка этих текстов.

Столь экстравагантное заявление со списком не может не удивлять. Не только вновь непонятно откуда взявшимся заключением, но и не вполне определенным минимумом, оканчивающимся словами: “и прочая, и прочая”. Быть может, это такой литературный прием? В общем, количество текстов заявлено немалое. В связи с этим интересно, сколько томов дореволюционных переводов хотя бы из упомянутых выше 46-ти томов, подготовленных при МДА, прочел Взоров, чтобы выдать нам свое заключение о языке переводов Отцов до революции? Не вышло ли так, что для “компетентно высказаться о русской литературе” у Взорова требуется “и прочая, и прочая”, а суждение о языке отеческих переводов потребовало прочтения несколько меньшего корпуса текстов? Чтобы заподозрить, что дело с переводами обстоит иначе, достаточно было открыть хотя бы процитированную выше статью Корсунского.

4. Рассмотрим фрагмент из автобиографических записок свт. Иоасафа Белгородского (почил в 1754 г.):

“В год 1716 возлюбил монашество; намерение быть монахом возымел 1721 года и то в себе хранил даже до года 1723; и в том же годе объявился родителям моим, с тем прося благословения ко исполнению намереваемаго; в год 1725, а от рождения моего 20-м, месяца октомврия дня 27, принял рясофор от всечестнаго отца иеросхимонаха Феодора в Киево-Межигорском монастыре в пещере, в храме святых богоносных отец Онуфрия и Петра Афонскаго, и наречен в иночестве Иларион. […]

В годе 1740-м, от сентября 27 паки заболел и болезновал в отчаянии живота до февраля средних числ; Бог же милостив еще дал жить в хвале Своей святой. […]

В том же 1744 годе, ноября дня 4-го, рано получил указ из святейшаго синода ехать в Москву для некоей благословной вины. После того простился с братиею с плачем и жалостию слезною с обеих сторон, выехал с монастыря того-ж ноября дня 29 первее в Киев, для благодарения преосвященному за монастырь; и когда благодарил, с великою жалостию отпущен и во знамение архиерейскаго благословения обдарован четками изрядными бруштинными (янтарными); а потом с Киева отехал в Москву декабря дня 12-го.”

Это, по мнению Взорова, тот язык, через который нужно “продираться”? Прочтение текста не вызывает затруднений. Смысл нескольких отдельных слов может быть не вполне понятен современному русскоязычному читателю, но такая ситуация имеет место и в случае с языком самого Пушкина.

2.5.9. О переводах XVIII в.

Примеры несколько более архаичного, но все равно хорошо понятного языка можно видеть в патристических переводах XVIII в. на русский язык. Рассмотрим пример перевода бесед преп. Макария Великого (М., 1782 г., стр. 22-23):

“Как во время мрачныя и темныя нощи, бурный кийлибо дыша ветр все растения и все семена колеблет, мятет и в великое приводит движение; так и человек подвергнувшись под власть темныя нощи диавола, и в оной нощи и мраке провождая жизнь свою, лютым ветром греха колеблется, мятется и волнуется, которой все его естество, душу, разум и помышления пронзает, и все также и телесные его члены сподвижутся; и нет ни единаго ни душевнаго, ни телеснаго члена свободнаго от страстей греха, внутрь нас обитающаго. Равным образом день света, и божественный ветр Духа святаго дыша, оживляет души, во дни божественнаго света живущия, и проницая все их естество, помышления, все существо и все телесные члены, оживляет и услаждает их неизглаголанным божественным упокоением.”

Этот язык также понятен для современного читателя без специальной подготовки, он не является малопонятным и через него не нужно “продираться”. Самое главное здесь: уже в переводе свт. Филарета в начале XIX в. мы видим более современную версию языка вне вопроса рецепции в этом контексте литературной деятельности Пушкина. Я не утверждаю, что любой перевод XVIII в. будет обязательно столь же понятен читателю, как приведенный здесь, но, во-первых, что переводы этого времени не являются все сплошь темными для современного человека, а, во-вторых, что изменение языка переводов до более современного вида не требовало использовать результаты деятельности Пушкина (см. выше).

2.6. К вопросу о роли Пушкина в изменении русского языка

2.6.1. Пример языка Георгия Затворника

Подробнее рассмотрим еще один фрагмент из цитаты Взорова:

“Пушкин «очеловечил» русский язык и сделал его способным выражать тончайшие духовные смыслы в доступной форме”

Кто может писать такие вещи? Неужели до неправославного литератора Пушкина Отцы не могли выразить на русском языке “тончайшие духовные смыслы в доступной форме”? Как можно видеть выше, русскоязычные Отцы справились без Пушкина. Говоря о письмах Георгия, затворника Задонского (почил в 1836 г.), свт. Игнатий (Брянчанинов) в 1839 г. писал:

“Если же Вам угодно знать мое мнение о том, может ли книга писем Святаго Затворника получить премию, то Вам говорю мое мнение: не может, имея значительное достоинство духовное, а не имея плотского; ибо письма произнесены благодатию, не имея благоустройства человеческаго слова. Слово же благодатное не может быть познано плотским человеком, который зрит только на внешность слова, и если сие внешнее слово не имеет внешнего устройства, то он всему ругается: юродство бо ему есть.” (Письмо 24)

Вот примеры языка из писем Георгия Затворника:

“Мужу словесному и Христианину не должно сообразовываться с веком мира сего, но день и ночь поучаться в слове Божии, и поучаться не из любопытства, от коего проистекают неподобающие толки, суеверия и ереси. Святое Божие слово приемлется в чистом сердце верою, веруемое же исповедуется устами во спасение. Только имеющие и хранящие в себе страх Божий удостаиваются святой премудрости. Есть и плотское мудрование: оно также само себе кажется святым; только закону Божию противится. Оно ищет угодить более плоти своей, кичится и высокопарствует в разумении тех вещей, на которыя удобно опирается своею плотию; а опирается оно на богатство, или на тщеславие и честолюбие, или на свою мудрость и многоведение.” (Письмо 11)

“веровать в тy истину, что в день воскресения верующие во Христа, хотя и умерли во времени, но имеют воскреснуть в жизнь вечную, и радости их не будет конца. А когда вам желательно знать о обителях небесных, уверяю вас, что язык земнородный изъясняться о небесных очень немощен.” (Письмо 14)

По отзыву свт. Игнатия можно предполагать, что язык этих писем в его время не считался соответствующим правилам литературного языка. Так что, умерший на год раньше Пушкина Георгий Затворник едва ли ориентировался на способ изъяснения Пушкина. Однако, и сейчас русский язык писем не вызывает при самом чтении затруднения, т. е. имеет доступную форму. При этом, по словам свт. Игнатия, письма “произнесены благодатию”, т. е. в них заключался соответствующий духовный смысл.

Сравним и окончание письма свт. Игнатия:

“Слово же благодатное не может быть познано плотским человеком, который зрит только на внешность слова, и если сие внешнее слово не имеет внешнего устройства, то он всему ругается: юродство бо ему есть.”

со словами Взорова о том, что неправославный литератор

“Пушкин «очеловечил» русский язык и сделал его способным выражать тончайшие духовные смыслы в доступной форме”.

2.6.2. О появлении представления, будто Пушкин является создателем русского литературного языка

Рассмотрим еще один фрагмент из цитаты Взорова:

“фундаменталисты читают Святых отцов на том самом русском языке, создателем которого является Пушкин. И это не просто красивый афоризм, а сухая историко-лингвистическая правда, ведь именно Пушкин – создатель языковой литературной нормы”

Так кто же такой Пушкин: создатель того самого русского языка или “создатель языковой литературной нормы” этого языка? В русском языке обычно выделяют литературный язык и нелитературные разновидности. В современной русистике считается, что “[п]онятие нормы неразрывно связано с понятием литературного языка. Литературный язык и называют часто языком нормированным” (Крысин Л. П. С. 28), т. е. имеющий норму. Ее ли имеет в виду Взоров, когда говорит: “на том самом русском языке, создателем которого является Пушкин” или что-то еще? Из утверждения о создании литературной нормы само по себе не следует положение о создании русского (или даже русского литературного) языка. Такой подход к обозначениям от аспиранта МГУ по специальности “лингвистика” вызывает недоумение.

Может быть, Взоров хотел воспроизвести расхожий тезис о том, что “Пушкин – создатель русского литературного языка”? Популярность этого тезиса можно проиллюстрировать, например, следующим:

a. Программа учебной дисциплины Ульяновского государственного педагогического университета 2025 г.: “Пушкин – создатель русского литературного языка”

b. Программа вступительного экзамена в аспирантуру Липецкого государственного педагогического университета 2016 г.: “Пушкин – создатель современного русского литературного языка”

c. Один из школьных учебников русского языка 2023 г.: “А. С. Пушкин — создатель русского литературного языка”

Хотя в другом школьном учебнике 2021 г. говорится:

“Основоположником современного русского литературного языка по праву считается Александр Сергеевич Пушкин.”

“Основоположник”, вообще говоря, может пониматься в более слабом (в данном контексте) смысле, чем “создатель”, хотя в этом тексте учебника оно могло употребляться и как синоним для создателя.

При этом любопытно, что А. И. Ефимов, работы которого на “протяжении более чем десяти лет […] были основными учебными пособиями по курсу истории русского литературного языка” на кафедре русского языка филологического факультета МГУ, говорит не о создании языка (как в п. 1-3 и в одном из текстов Виноградова – см. ниже), а об основоположении норм современного русского литературного языка:

“Пушкин — основоположник норм современного русского литературного языка”

У Взорова же представлен какой-то гибрид (тезис, нельзя исключать, даже более сильный, чем у Ефимова): “на том самом русском языке, создателем которого является Пушкин” и “Пушкин – создатель языковой литературной нормы”.

Как бы то ни было, дело с заявлением Взорова об историко-лингвистической правде обстоит куда интересней. Профессор факультета иностранных языков и регионоведения МГУ Ю. А. Бельчиков в своей книге “Русский язык. XX век” 2003 г. вот так представляет формирование воззрений о Пушкине как об основоположнике русского литературного языка:

“В краткой статье сложно осветить весь круг вопросов, встающих в связи с рассмотрением анализа языка Пушкина в трудах Виноградова. Ограничимся лишь одним. Пушкин – основоположник русского литературного языка. Так, кстати, называется одна из работ Виноградова, изданная в 1949 году. Эта проблема вырастает в одну из краеугольных проблем русистики – о современном русском языке, о содержании, границах, рамках (социолингвистических) этого понятия, о его “нижней” исторической границе и, быть может (в зависимости от теоретических подходов), “верхней” его границе. В настоящее время именно благодаря трудам Виноградова и Г.О. Винокура общепризнано, что современный русский язык – это язык, закрепленный в текстах Пушкина, его современников – последователей, т. е. примерно с рубежа 20–30-х годов XIX века, и во всех литературных текстах (т. е. в текстах, созданных по нормам литературного языка носителями русского языка, литературно образованными), написанных, произнесенных (в том числе воспроизводимых – в XX в. – в аудиозаписях) вплоть до наших дней. Достаточно сослаться на одно из авторитетных суждений по этому поводу. В 3-м издании “Современного русского языка”, под ред. В.А. Белошапковой (М., 1997) М.В. Панов пишет: “Мы будем изучать современный русский язык. А что значит современный? По отношению к русскому языку этот термин употребляется в двух значениях: 1. современный – язык от эпохи Пушкина до наших дней…” (Современный…, 1997, с. 11).

Между тем ни в конце XIX в., ни в первое десятилетие XX в. об этом речи не было. Даже в начале 40-х годов не все разделяли взгляд на Пушкина как на основоположника современного русского литературного языка. В этом убеждает книга Л.А. Булаховского “Русский литературный язык первой половины XIX века” (Т. 1, М., 1941). […] В начале XX в. еще не было четкого представления ни о роли Пушкина в истории русского литературного языка, ни о “нижней” исторической границе современного русского языка.

Так, профессор Е.Ф. Будде в “Очерке истории современного литературного языка (XVII–XIX в.)” (1908), отводя Пушкину большое место в истории русского литературного языка, рассматривает роль […] поэта в одном ряду с влиянием на русский литературный язык Ломоносова, Карамзина, Гоголя, Тургенева. Он, в частности, писал: “Язык Карамзина резко отличается от языка Сумарокова и Ломоносова не только в строе, но и в лексике… Язык Пушкина носит на себе следы и старого языка нашей литературы, и диалектических (т. е. диалектных – Ю.Б.) наслоений, и индивидуальной творческой силы, и чутья языка; Гоголь пошел дальше Пушкина в приближении языка литературы к языку города и внес в язык новые диалектические примеси” (Будде, 1908, с. 10–11).

Академик А.А. Шахматов в 1916 году в ряду […] преобразователей русского литературного языка называет, наряду с Пушкиным, Петра I, Ломоносова, Карамзина. “Во второй половине XVIII в. русский литературный язык получает тот вид, который он сохраняет до сих пор. Карамзин и Пушкин […] завершили великую реформу, обеспечившую нашему книжному языку (т. е. литературному языку. Для Шахматова “книжный язык” – “литературный язык” синонимы – Ю.Б.) национальное значение” (Шахматов, 1941, с. 244), – заключает Шахматов.

Выяснение Виноградовым путей и механизмов поисков общенациональной нормы литературного выражения Пушкиным в его литературно-художественном творчестве имеет принципиальное значение не только для истории русского литературного языка, но и для теории литературного языка, и для учения о языковой норме.”

Не странно ли? Заявляется, что так долго об этой роли Пушкина для русского языка не было известно. И вот в середине XX в. в СССР случилось “открытие”.

Похоже, что идею создания Пушкиным русского литературного языка отрицал в 1880 г. и М. Н. Катков (публицист и литературный критик):

“Литературный язык совершает долгий путь образования. Когда пришел Пушкин, литературный язык был готов”

Деятельность Виноградова в отношении этой темы была осмотрена в недавней книге В. В. Турчаненко (ИРЛИ РАН) и Д. М. Цыганова (ИМЛИ РАН) 2025 г. При этом выводы авторов о некоторых принципиальных элементах деятельности Виноградова и его внутренних мотивах, на мой взгляд, не были подкреплены достаточным количеством материала. Однако, собранный ими фактический материал представляет интерес для обсуждаемого вопроса. Вот что пишут авторы в своей книге о Виноградове и динамике его взглядов:

“Виктор Владимирович Виноградов (1894/5–1969) – «главный», по словам его современников, человек в советской русистике, академик АН СССР (1946), лауреат Сталинской премии (1951), в первой половине 1950‑х годов возглавлявший Институт языкознания АН СССР, а затем занявший место директора Института русского языка АН СССР [797], который с 1995 года носит его имя. Виноградов не только стал основателем крупнейшей научной школы [798], с 1945 года и до конца жизни будучи заведующим кафедрой русского языка филологического факультета МГУ, и возглавил проект по созданию первой академической двухтомной «Грамматики русского языка» (М.: Изд‑во АН СССР, 1952–1954), но и создал ряд […] работ, ставших классикой пушкиноведения уже в 1950‑е [799]. Среди них – «Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка» (М.; Л.: Academia, 1935; 2-е изд. – М.: Наука, 1999), «Стиль Пушкина» (М.: Гослитиздат, 1941; 2‑е изд. – М.: Наука, 1999), а также несколько объемных статей о языковой специфике пушкинских текстов [800]; под его руководством была завершена подготовка четырехтомного «Словаря языка Пушкина» (М.: Гос. изд‑во иностранных и национальных словарей, 1956–1961). […]

Примечательно, что в более ранних виноградовских работах мысль о ключевом значении пушкинского творчества для становления русского языка нового типа высказывалась еще не так определенно, тогда как в 1940‑е годы она приобрела известный радикализм.

Так, в книге «Язык Пушкина» (1935) еще довольно осторожно формулируется идея «демократической реформы» [?], которая легла в основу концепции более поздних пушкиноведческих работ Виноградова. Ученый отмечал пушкинское «тяготение к созданию – на национальной основе – русского литературного языка, не уступающего европейским», но прямо о Пушкине как о создателе русского литературного языка не писал. Отсутствие внятной формулировки, на первый взгляд, может объясняться авторской установкой на иллюстративность. Об этой черте виноградовских текстов довольно резко отозвался Г. А. Гуковский в книге, написанной в 1947 году и вышедшей посмертно в 1966 году:

[“]Обилие цитатных примеров у В. В. Виноградова объясняется тем, что его исследование эмпирично, тем, что исследователь не ищет единства и объяснения всех возможных цитат в основном для всего текста принципе стиля, тем, что о стиле Пушкина он не говорит, а говорит лишь об эмпирически-наблюденных и вынутых из общей связи частностях его. Потому что нельзя же принимать всерьез за концепцию автора много раз повторенную им ничего не говорящую расплывчатую характеристику стиля зрелого Пушкина как национально-реалистического, без всякого раскрытия содержания этой формулы.[”]

Но более убедительной видится мысль о том, что Виноградов в 1930‑е годы попросту не был готов назвать Пушкина основоположником русского литературного языка, отводя ему роль поэта, утвердившего «синтез „русско-французской“ литературной речи с национально-бытовым просторечием, „славенским“ книжным языком и с семантическими формами других западноевропейских литератур», выдвинувшего «принцип национально-исторического синтеза разных социально-языковых категорий», посредством которого поэт лишь «надеялся создать на основе дворянской культуры речи литературную систему общенационального выражения». […]

Однако Пушкин, несмотря на прошедшие в 1937 году торжества по случаю столетнего юбилея с момента кончины поэта [865 – текст сноски см. ниже], «основоположником» литературного языка по-прежнему не объявлялся. Речь шла лишь о том, что он «создал и санкционировал многообразие национальных стилей [?], многообразие стилистических контекстов, спаянных темой и содержанием» [сноска 866: “Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка. М., 1938. С. 268.”]. Отсутствие радикализма в выводах о пушкинской роли могло объясняться как стремлением к научной объективности, так и наличием у Виноградова целостного представления о принципах изменения и развития литературного языка, попросту не позволявшего «замкнуть» этот многосложный процесс на творчество одного […] поэта. (Именно этим, как представляется, мотивирована неосуществившаяся идея Виноградова написать масштабное исследование «Язык русской прозы XIX в.» [867].) Тем не менее в статье 1936 года «Язык Гоголя» [868] Виноградов, которого уже в начале 1920‑х причисляли к «гоголианцам» [869], писал, что именно «перед Гоголем возникает задача: установить общий для всего этого „среднего сословия“ национально-языковой фонд словесного выражения и при его посредстве сломать [?] старую систему литературно-книжного языка» [870].”

Говоря о том, что “Пушкин […] «основоположником» литературного языка по-прежнему не объявлялся” авторы имеют в виду, что Пушкин не объявлялся таковым в текстах Виноградова (см. ниже текст сноски 865).

Наиболее раннее обнаруженное мной заявление о Пушкине как о создателе русского языка находится в некрологе (2 марта 1837 г.) французского дипломата и литератора Ф.-А. Леве-Веймара (François-Adolphe Loève-Veimars) о писателе (в журнале некролог был подписан “L. V.”, атрибуция устанавливается А. Монго):

“Его опала принесла русской поэзии также первые шесть песен «Онегина» […] где Пушкин уже освобождается от влияния лорда Байрона, а также […] трагедию «Борис Годунов». В этих произведениях Пушкин создал тот русский язык, на котором пишут и говорят сегодня (créa la langue russe qu’on écrit et qu’on parle aujourd’hui), и заслужил все те почести, какие мы воздаем Малербу.”

Разумеется, ни о каком лингвистическом доказательстве в журнальном некрологе речи не шло.

В 1868 г. в газете “Le Moniteur universel” уже упомянутый выше Проспер Мериме заявил, что

“[е]му [Пушкину] пришлось, некоторым образом, создать язык, которым он пользовался (Il lui a fallu créer en quelque sorte la langue dont il s’est servi)”

Вообще говоря, “en quelque sorte” можно переводить по-разному (в т. ч. как “как бы”), от чего смысл тезиса на русском может измениться. Заявление Мериме будет обсуждаться ниже в контексте его рассмотрения А. Монго, для которого французский язык был родным.

В 1880 г. И. С. Тургенев в своей речи полагал, что

“нет сомнения, что он [Пушкин] создал наш поэтический, наш литературный язык […] ему одному пришлось исполнить две работы […]: установить язык и создать литературу.”

Эта торжественная речь уже по самому своему жанру не могла предполагать доказательства таких заявлений.

В 1907 г. анархист и революционер П. А. Кропоткин писал:

“Главная заслуга Пушкина была в том, что он в несколько лет [?!] сумел создать русский литературный язык […] созданием того легкого гибкого литературного языка, который был введен Пушкиным в нашу литературу.”

В изложении Кропоткина эта формула принимает гротескный вид и приводится без доказательств.

Заявление о Пушкине как создателе русского литературного языка находится в приложении к постановлению политбюро ЦК ВКП(б) об учреждении всесоюзного пушкинского комитета от 27 июля 1934 г.:

“Ввиду приближающегося столетия со дня смерти великого русского поэта, создателя русского литературного языка и родоначальника новой русской литературы А. С. Пушкина […] ЦИК СССР постановляет”

Формула “создателя русского литературного языка и родоначальника новой русской литературы” повторяется в отношении Пушкина и в приложении к другому постановлению политбюро ЦК ВКП(б) об учреждении всесоюзного пушкинского комитета от 15 декабря 1935 г.

Через два дня, 17 декабря 1935 г., на первой странице пропагандистской газеты “Правда” было (без указания автора) написано:

“Правительство великой страны чествует память Пушкина как создателя русского литературного языка. […] Пушкин был создателем […] русского литературного языка, он остается великим учителем.”

Первое предложение из этой цитаты с эксплицитным указанием на газету “Правда” от 17 декабря 1935 г. цитирует в 1937 г. Г. О. Винокур в своей статье “Пушкин и русский язык”

Это же первое предложение из цитаты с явной ссылкой на этот выпуск газеты “Правда” в 1970 г. приводит и ученик Виноградова Бельчиков, предваряя его словами: “Взгляд на Пушкина как основоположника современного русского литературного языка становится широко распространенным к середине 30-х годов.”. Можно, по крайней мере, предположить, что Бельчиков употребил здесь “основоположника” как синоним “создателя”.

В 1935 г. газета “Правда” была официальным печатным изданием ЦК ВКП(б), что явно указывалось на ее первой странице: “Орган Центрального Комитета и МК ВКП(б)”.

В 1956 г. Б. В. Томашевский (советский литературовед, исследователь текстов Пушкина, заведующий рукописным отделом и сектором пушкиноведения пушкинского дома) заявлял, что “в юбилей 1937 года родилось определение исторической роли Пушкина, отразившееся на направлении изучения его творчества: «Пушкин — создатель русского литературного языка и родоначальник новой русской литературы».”. Как можно видеть выше, на несколько лет раньше эта формула использовалась в приложениях к постановлениям политбюро и в официальной партийной газете. Впрочем, Томашевский мог иметь в виду и время подготовки к юбилею.

В указанной выше сноске 865 В. В. Турчаненко и Д. М. Цыганов в своей книге 2025 г. полагают что:

“уже в конце 1930‑х годов за Пушкиным в кругах профессиональных филологов закрепилась репутация создателя русского литературного языка и родоначальника новой русской литературы, но подавляющее большинство таких теоретических или историко-литературных выкладок в своей аргументации исходили из аргументов Виноградова [этот тезис требует доказательства на текстах – В.], к тому моменту еще не решавшегося прямо заявлять о пушкинской роли «основателя» литературного языка. Из наиболее характерных работ укажем следующие: Томашевский Б. В. Язык и стиль Пушкина // Пушкин А. С. Соч. Л., 1935. С. 918–923 [вероятно, ошибка в годе и должно быть: “1936”, не удалось осмотреть эту публикацию – В.]; Гофман В. А. Язык Пушкина // Стиль и язык А. С. Пушкина. 1837–1937: [Сб. статей]. М., 1937. С. 36–65; Орлов А. С. Пушкин – создатель русского литературного языка // Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Труды Пушкинской сессии АН СССР. 1837–1937. М.; Л., 1938. С. 97–115. Позднее категоричность юбилейной риторики снизилась, что привело к смягчению ранее не подлежавших пересмотру тезисов.”

Несколько ниже В. В. Турчаненко и Д. М. Цыганов пишут:

“Объявленное в предисловии к вышедшему в Институте мировой литературы сборнику «изучение роли Пушкина как создателя нашего литературного языка» в статьях Винокура и Виноградова [сноска 871: “От редакции // Пушкин – родоначальник новой русской литературы. М.; Л., 1941. С. [5].”] вовсе не нашло отражения в указанных работах. Так, Виноградов лишь осторожно подмечает, что

[“]Пушкин впервые в истории русской культуры практически разрешает в образцах своего искусства вопрос о единой семантической системе литературного языка, о национальных основах и истоках ее[”] [872],

следом делая оговорку:

[“]Однако и после пушкинской реформы Белинский в конце 30‑х – начале 40‑х годов постоянно жаловался на то, что многие элементы морфологической системы русского языка еще находились в брожении [873].[”]

То же отсутствие всякой определенности видим и в книге «Стиль Пушкина» [874] (1941), где поэт провозглашался «создателем литературного слога» [875], но отнюдь не литературного языка. […]

[Сноска 875: “Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 37. Так, в предисловии Виноградов писал о своем особом интересе к процессу «образования устойчивых поэтических методов отражения и изображения действительности в пушкинском творчестве» (Там же. С. [3]). Как представляется, именно в этом значении и употреблено слово «слог» в приведенной выше цитате.”

[На указанной стр. 37 Виноградов пытается пояснить, что он имеет в виду под слогом:

“к Пушкину с еще большим основанием можно применить имя создателя литературного слога, если понимать под слогом допускающую бесконечное разнообразие индивидуальных вариаций систему соответствий и взаимодействий между грамматическим строем речи, ее лексико-фразеологическим составом — и между ее смысловой сущностью, ее экспрессивным содержанием и воспроизводимым в ней миром действительности [?].”] – В.]

Вышедшая в 1944 году в издательстве «Правда» брошюра [Виноградова] «Величие и мощь русского языка», позднее легшая в основу книги 1945 года «Великий русский язык», начинается цитатой из ранней работы Сталина «Марксизм и национальный вопрос» (1913), тогда как ни одна из предшествующих работ Виноградова подобных ритуальных ссылок не содержит. Серьезно изменилась не только виноградовская трактовка языка, который стал определяться как «один из существенных признаков нации», «мощное орудие культуры и важнейший фактор духовного развития нации» [881], но и понимание пушкинской роли в истории становления литературного языка. Так, Виноградов писал, что «для Пушкина народность языка определяется всем содержанием национальной русской культуры в ее историческом развитии» [882]. Это демагогическое суждение является дословным повтором из обсуждавшейся выше статьи Виноградова для сборника Института мировой литературы. […] [В брошюре 1944 г.] тезис подается в качестве своеобразного комментария к пушкинской цитате (а далее следуют цитаты из статьи Гоголя «Несколько слов о Пушкине» (1835) и из заметки Ленина «Нужен ли обязательный государственный язык?» (1914); венчает этот ряд утверждение об Энгельсе как о «выдающемся лингвисте-полиглоте») [883]. Именно в этой брошюре Виноградов впервые прямо определит Пушкина как «создателя нового русского литературного языка» [сноска 884: “Там же. С. 5.”]. […]

сравнение параллельных мест двух виноградовских работ середины 1940‑х годов […] [:]

[“]Пушкин, который по праву называется создателем нового русского литературного языка […] [сноска 885: “Виноградов В. В. Величие и мощь русского языка. М., 1944. С. 5.”].[”]

[“]За Карамзиным и декабристами [?] в истории русской речевой культуры следует Пушкин, который по праву называется создателем нового русского литературного языка. […] [сноска 886: “Виноградов В. В. Великий русский язык. М., 1945. С. 15. […]”].[”] […]

[В 1949 г.] Виноградов хоть и не участвовал в торжественных заседаниях собрания Академии наук в роли докладчика [902], но к юбилейной дате подготовил большую двенадцатичастную статью «Пушкин – основоположник русского литературного языка», которая была опубликована в сдвоенном выпуске «Известий Академии наук СССР» в июне 1949 года. […]

Собственно лингвистическая аргументация Виноградова [в 1949 г.] осталась прежней: Пушкин потому и является «основателем русского литературного языка», поскольку именно в его творчестве произошло «слияние», «синтез» нескольких стилевых потоков, благодаря которому русский язык и вся русская культура встали «на широкий и свободный путь демократического развития» [904]. […]

тезис Сталина [в статье “Марксизм и вопросы языкознания” 1950 г.] о том, что «современный русский язык по своей структуре мало чем отличается от языка Пушкина» [911], также обнаруживает свои вероятные истоки и в виноградовских построениях. […]

В сталинской работе [1950 г.] Пушкин единожды упомянут в приведенной выше фразе, но это не помешало Виноградову в 1953 году констатировать следующее:

[“]Труды И. В. Сталина по вопросам языкознания внесли ясность в понимание исторического значения литературно-языковой деятельности Пушкина. В свете учения И. В. Сталина историческая заслуга Пушкина заключается в том, что силой своего творческого гения он способствовал развитию и совершенствованию элементов общенародного, национального русского языка. Пушкин обогатил язык русской художественной литературы новыми приемами стилистического использования народной речи, народной поэзии, новыми правилами стилистического сочетания и объединения разных элементов национального языка. Вместе с тем сама структура общерусского национального языка в ее живых и продуктивных формах впервые получила свое наглядное, концентрированное и полное выражение в языке Пушкина [913].[”] […]

Примечательно и то, что этот фрагмент помещен в статье о языке Гоголя […] К 1953 году позиция ученого [в отношении Гоголя] […] изменилась:

[“]<перед Гоголем стояла> проблема нормализации форм «общенационального» выражения, проблема создания устойчивой «самобытной» системы русского национального языка – и в связи с этим проблема синтеза и структурного соотношения разностильных элементов в этой национально-языковой системе [сноска 915: “Виноградов В. В. Язык Гоголя // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М.; Л., 1936. С. 287.”].[”]

[“]Из основных положений сталинского, марксистского языкознания нам всем ясно теперь, что Гоголь не создал и не мог создать нового языка, что основа русского языка литературно-художественного и разговорного осталась та же [сноска 916: “Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение в истории русского языка // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М., 1953. Т. 3. С. 5.”].[”]”

Итак, в 17.12.1935 тезис о том, что Пушкин создал русский литературный язык появляется в официальной пропагандистской газете ЦК ВКП(б) “Правда”. Чуть раньше, в 1934 г., этот тезис заявляет Цейтлин. В 1937 г. заявление из газеты “Правда” (с явным указанием источника) цитирует крупный советский ученый Винокур, а в 1938 г. этот тезис обнаруживается у академика АН ССССР Орлова. В 1937 г. Малаховский заявляет, что “Пушкин […] создал русский национальный язык литературы и критики”.

Виноградов при этом не спешит делать аналогичные заявления и в 1936 г. пишет, что “проблема нормализации форм «общенационального» выражения, проблема создания устойчивой «самобытной» системы русского национального языка” стояла перед Гоголем, тогда как в отношении Пушкина в 1935 г. он заявлял лишь “тяготение к созданию […] русского литературного языка” и что Пушкин лишь “надеялся создать на основе дворянской культуры речи литературную систему общенационального выражения”. В 1941 г. Виноградов написал, что “к Пушкину с еще большим основанием можно применить имя создателя литературного слога”, однако понять, что именно имеется в виду под этим слогом из дальнейших пояснений Виноградова непросто. Во всяком случае, при существовании уже в официальной советской печати формулы о Пушкине как создателе русского литературного языка, Виноградов ее не использует и это, по-моему, весьма показательно. Лишь в 1944 г., спустя примерно 8 лет после публикации соотв. формулы в пропагандистской газете “Правда” и ее использовании несколькими видными советскими учеными (исследование их мотивов находится, конечно, далеко за рамками настоящей заметки), Виноградов пишет, что Пушкин “по праву называется создателем нового русского литературного языка”. Далее в 1953 г. со ссылкой на “сталинское, марксистское языкознание” Виноградов уже иначе, чем в 1936 г., говорит о Гоголе: “нам всем ясно теперь, что Гоголь не создал и не мог создать нового языка”, при этом заявляя, что “[т]руды И. В. Сталина по вопросам языкознания внесли ясность в понимание исторического значения литературно-языковой деятельности Пушкина.”

2.6.3. Создавал ли Пушкин русский литературный язык или хотя бы его норму?

1. Но что насчет смысла обсуждаемой формулы по существу? Существуют ли в работах Виноградова или кого бы то ни было еще доказательства заявления о Пушкине как о создателе русского литературного языка? Что вообще означает утверждение, что кто-либо создал литературный язык?

Рассмотрение и обработка весьма объемного корпуса текстов даже одного только Виноградова выходит далеко за рамки настоящей заметки. Попробуем подступиться к этому вопросу с другой стороны. В случае наличия таких доказательств можно ожидать, что обсуждение соотв. формулы будет сопровождаться ссылками на эти доказательства.

2. В 1931 г. о заявлениях Леве-Веймара и Мериме А. Монго (французский славист и переводчик) писал следующее:

“Подобно Леве-Веймару, по мнению которого наш поэт «создал тот русский язык, на котором пишут и говорят сегодня, и заслужил все те почести, какие мы воздаем Малербу», Мериме заводит дифирамбическое: «Наконец пришел Пушкин». Разумеется, нельзя требовать от него той научной точности, к которой приучили нас труды современных нам славистов; однако, быть может, ему лучше было бы вовсе не касаться предмета, о котором он имел лишь довольно смутные представления: тем самым он избавил бы себя от ошибок в лингвистике, просодии и истории литературы, которые я буду вынужден отмечать в своих примечаниях. […]

[“]Ему пришлось, некоторым образом, создать язык, которым он пользовался[”] — Мериме справедливо добавляет оговорку «некоторым образом». Пушкин не создал языка, которым пользовался, но […] дал окончательное право гражданства литературному языку, выдвинутому приблизительно в середине XVIII века и приданию гибкости которому уже в значительной мере содействовали многие из его непосредственных предшественников — например, Державин, Крылов, Карамзин, Батюшков, Жуковский, если назвать только их.

Мериме был довольно плохо осведомлен об этом вопросе, если судить по следующему месту из его упомянутого выше «дневника»: «При Петре Великом русский язык был тарабарщиной, затем он стал переводным немецким, затем — переводным французским [!]. Понадобилось, чтобы гениальный человек, Пушкин, распутал этот хаос и отправился черпать у истоков славянского языка — в Писаниях и религиозных комментариях, написанных на славянском языке».”

Если передаваемые Монго сведения о соответствующих воззрениях Мериме верны, то едва ли имеет смысл всерьез рассматривать его высказывания об изменении русского языка этого периода.

3. В 1969 г. В. Д. Левин (один из составителей “Словаря языка Пушкина”) в своей статье пишет:

“Истолкование известной формулы о Пушкине как основоположнике и создателе современного русского литературного языка встречает заметные затруднения, если говорить только или по преимуществу о конкретных языковых нормах – лексических и грамматических [!]. Формула эта, однако, приобретает глубокий смысл, если иметь в виду прежде всего стилистическую систему литературного языка, те стилистические отношения, которые характеризуют современный литературный язык. В этом случае роль Пушкина как «полного реформатора языка» (Белинский) выявится вполне отчетливо.”

Если к моменту появления статьи Левина доказательство обсуждаемой формулы уже существовало в какой-либо предшествующей работе, можно было бы ожидать, что в данном контексте автор сослался бы на нее. Здесь, однако, мы видим самостоятельную попытку автора объяснить эту формулу спустя примерно 34 года (!) после ее публикации в партийной газете. Впрочем, автор мог иметь разные причины не сделать ссылку на известную ему работу, если таковая существовала. В контексте обсуждаемого вопроса о святоотеческих переводах принципиальное значение имеют не особенности их стиля, который закономерно отличается от языка светской литературы, а конкретные языковые нормы – грамматические и лексические. Именно они позволяют судить о том, в рамках какого этапа бытования русского литературного языка выполнен перевод. Рассматриваемая цитата Левина едва ли согласуется со словами Взорова: “фундаменталисты читают Святых отцов на том самом русском языке, создателем которого является Пушкин”.

Доказывает ли сама статья Левина обсуждаемую в приведенной цитате формулу в заданных им рамках? Нет, т. к. аргументация автора строится в основном лишь на материале “Евгения Онегина”. Для доказательства заявленной формулы даже в смысле Левина нужно было бы рассмотреть не только сочинения Пушкина, но и достаточный (и значительный) объем текстов более ранних и более поздних авторов, чтобы попытаться установить, было ли действительно принципиальное изменение стилистической системы литературного языка и смогло ли оно закрепиться в литературном языке.

4. В 2001 г. в своей статье “Русский литературный язык до и после Пушкина” Е. В. Падучева (супруга А. А. Зализняка, советский и российский лингвист-славист, в светской науке считается одной из крупнейших специалистов по русской и общей семантике) написала следующее:

“Пушкин считается основоположником русского литературного языка, и никто не сомневается, что это так и есть. Но как это обосновать? Какая, вообще, может быть схема ответа на этот вопрос?”,

добавив к последнему вопросу примечание:

“Такой вопрос поставил передо мной Джорджио Циффер, сотрудник кафедры славянских языков Университета города Удине, Италия, когда я читала лекции по языку русского нарратива в этом университете.”

Как и в случае со статьей Левина, Падучева не отсылает читателя к уже существующему доказательству обсуждаемой формулы, а ставит вопрос о том, каким вообще могло бы быть ее обоснование.

Далее Падучева обозначает следующую методологию:

“Самый простой способ – отвечать [на поставленный выше вопрос] „в лоб“. А именно, следующим образом. Надо выявить „дифференцирующие параметры“ – точки, в которых фиксируется различие между языком допушкинской эпохи и современным русским литературным языком. И если, действительно, верно, что современный русский язык начинается с Пушкина, то окажется, что в большом числе таких точек изменение локализуется именно в Пушкине; что Пушкин писал если не в каждом, то во многих из этих пунктов, не так, как писали до него, а мы сейчас говорим и пишем так, как Пушкин.

Есть и более сильный тип аргумента. Имеется целый ряд случаев, когда у более поздних авторов (таких, как Лермонтов, Гоголь, Герцен, Достоевский, Толстой) дифференцирующий параметр принимает допушкинское значение, а мы сейчас говорим по Пушкину. И это самое интересное. Видимо, здесь можно говорить, что Пушкин угадал тенденцию развития языка, которая впоследствии одержала верх.

Нужные „дифференцирующие параметры“, т.е. точки дифференции‚ поставления разных хронологических периодов развития русского литературного языка (своего рода диахронические изоглоссы), лингвистами так или иначе выявлены. Для нашей задачи не требуется даже, чтобы были учтены все такие точки – важно принять во внимание достаточно большое их число.”

И далее говорит, что будет вести речь только о грамматике. Не ясно, однако, что значит “если не в каждом, то во многих из этих пунктов”, “достаточно большое их число”. Это может быть половина, две третьих? Одинаково ли значимы все пункты? Мне не удалось обнаружить в статье более формальный критерий. Далее стр. 98-107 Падучева разбирает ряд примеров из Пушкина и других авторов. Такой объем (некоторую часть указанных страниц занимает и обсуждение примеров) представляется далеко не достаточным. После рассмотрения примеров Падучева дает следующее резюме:

“Краткое заключение, которое можно сделать на основании рассмотренного материала, таково. Пушкинская речь по своей грамматике во многих отношениях ближе к нынешнему языку, чем современные Пушкину и даже более поздние авторы. Трудно сказать [!], почему вошли в русский язык именно те из вариантов меняющейся нормы, которые в свое время предпочел Пушкин. Был ли это феномен пушкинского языкового чутья, т.е. Пушкин угадал тенденцию развития, или, наоборот, литературная норма ориентировалась на Пушкина – неизвестно, скорее, все-таки первое [!]. Но факт остается фактом.”

В заключении Падучева не утверждает, что последующая литературная норма сформировалась под влиянием Пушкина. Напротив, она прямо признает трудность решения вопроса о причинной связи и даже склоняется к объяснению, согласно которому Пушкин лишь раньше других уловил тенденцию изменения языка. Указанные выше методологические и количественные ограничения исследования не позволяют считать поставленный вопрос о грамматике текстов Пушкина решенным.

5. По изложению А. В. Гулыги сотрудник института русского языка, принимавшая участие в составлении “Словаря языка Пушкина”,

“И. [И.] Ковтунова[в 1971 г.] настаивает на том, что именно Карамзин создал «нормированный русский язык», и объясняет, «почему в первой трети XIX в. так высоко расценивали роль Карамзина и почему впоследствии, после Пушкина, эта его роль в создании норм русского литературного языка перестала быть столь очевидной. Нормированный общелитературный язык уже существовал […]» (И. И. Ковтунова, О роли художественной литературы в процессе формирования норм русского литературного языка конца XVII-XVIII века, в кн. «Русская литература на рубеже двух эпох (XVII – начало XVIII в.)», «Наука», М. 1971, стр. 318).”

Указанная публикация 1971 г. осталась мне недоступной. Публикация интересна предполагаемым эксплицитным отрицанием роли Пушкина как создателя норм русского литературного языка. Однако, гипотетическое представление о Карамзине как о создателе нормированного русского языка тоже вызывает вопросы.

6. В 2014 г. профессор кафедры литературно-художественной критики и публицистики факультета журналистики МГУ В. И. Новиков написал:

“Пройдет столетие, и Пушкина станут называть создателем русского литературного языка. Эта красивая гипербола, понятая буквально, превращается в научный миф. Создать новый национальный язык в одиночку не может даже гений. Точнее будет сказать, что Пушкин, уловив внутреннее движение русского языка, придал ускорение этому […] процессу.”

7. Я, конечно, не планирую окончательно решить этот вопрос в рамках данной заметки. Однако, рассмотренный материал свидетельствует не в пользу наличия какого-либо доказательства того, что Пушкин является создателем русского литературного языка.

Если Взоров располагает доказательством своих заявлений (чем-то большим, чем утверждения вроде “Пушкин писал хорошо, понятно, и близко к нам, синтезировал разные элементы языка” и т. п.): “на том самом русском языке, создателем которого является Пушкин” и “Пушкин – создатель языковой литературной нормы” – предлагаю ему их обнародовать.

8. Рассмотрим, наконец, последний фрагмент из цитаты Взорова:

“Когда сысоевец сегодня открывает книги св. Иоанна Златоуста или св. Игнатия Брянчанинова на русском языке, он читает текст, синтаксис, интонация и сама лёгкость понимания которого на 90% обеспечены пушкинской реформой.”

Выше было обнаружено, как понятные сейчас тексты на русском языке писались святыми вне влияния на них Пушкина, а многие святоотеческие переводы до революции не ориентировались на создание русского текста в пушкинском стиле. Теперь в цитате я бы хотел обратить внимание на другое: в ней приводится конкретная цифра в отношении текста: “синтаксис, интонация и сама лёгкость понимания которого на 90% обеспечены пушкинской реформой”. Предлагаю Взорову обнародовать методику подсчета цифры 90% и список обработанных с ее помощью текстов.

3. Заключение

1. Обвинения Взоровым уранополитов несостоятельны (разделы 1.1-1.3, 2.4).

2. Заявление Взорова о том, что “не поняв и не научившись читать классическую литературу хотя бы на уровне добротной средней школы […] невозможно читать Святых отцов и что-то в них понять”, является грубым заблуждением и противоречит учению свт. Василия Великого, преп. Петра Дамаскина и свт. Игнатия (Брянчанинова) (раздел 1.2).

3. Заявление Взорова о значимости Пушкина в жизни русского человека противоречит учению свт. Игнатия (Брянчанинова) и прав. Иоанна Кронштадтского (раздел 2.2).

4. Представление Взорова о значимости русской идентичности не соответствует учению Отцов (раздел 2.3).

5. Представление Взорова о русском языке Отцов XVIII в. противоречит рассмотренным примерам (раздел 2.5.8).

6. Заявление Взорова о том, что свт. Филарет Московский ко времени написания Катехизиса как филолог был воспитан в т. ч. на Пушкине, является грубым анахронизмом (раздел 2.5.6). Тем более удивительно, что эта нелепость была написана аспирантом МГУ по специальности “лингвистика”.

7. Представление Взорова о русском языке патристических переводов XIX в. не соответствует отзывам современников или авторов о методологии выполнения значительного количества этих переводов. Эти представления Взорова противоречат рассмотренному фактическому материалу переводов в т. ч. с исторической точки зрения (разделы 2.5.2-2.5.5).

8. Представления Взорова о роли Пушкина в изменении русского литературного языка, лингвистически и методологически не обоснованы (разделы 2.6.2 и 2.6.3), а также противоречат историческим данным (разделы 2.5.3, 2.5.5, 2.5.6, 2.5.8, 2.5.9 и 2.6.1).

Далее планируется разобрать заявления Взорова о "Слове о полку Игореве".